Ридий. Книга Охоты и Одиночества.

Ридий

Эту книгу всю, вплоть до последней точки, я посвящаю своей старшей сестре Жене, потому что лишь ее непреклонная вера в мой талант помогла мне стать писателем настолько быстро.

Продолжение этого и другие мои произведения вы всегда можете найти на моем сайте: skopogor.ru

С уважением, Олег Шевчук.


Глава 1 (Разговор)

Наступил вечер. На предметы опустилась прозрачная синяя тень, с берега потянуло водорослями. Унылые завывания ветра понемногу начали утихать.

- Осень. - пробормотал Ридий и торопливо запахнул плащ. - И почему в этом году холодно так?

Может все же стоит забор хоть немного подправить, мелькнула рассеянная мысль. А то неудобно как-то: дом на холме, причем самом высоком в деревне. Наверняка многие видят как брат главы за хозяйством следит.

Ридий сунул руки в карманы штанов и присел на крыльцо.

Охотник, подумал он. Странноватый, нелюдимый охотник. Таким представляюсь я людям. Такой я наверное и есть. Обижаться не на что. Худой, загорелый, светловолосый, хожу постоянно в одном - я выделяюсь, вот и все. Да еще эти шрамы, что смотрятся, как на бандите каком. Каждому ведь не объяснишь, что это след от когтей - не ножа. Да мне и не поверят, наверное…

Снизу, со стороны тропинки, ведущей к остальной деревне, донесся протяжный скрип и громкая мужская ругань.

Селянин, из дома у подножья, яростно дергал ставни в попытках закрыть.

У всех свои проблемы, подумал Ридий. Каждый старается жить собственной жизнью и по возможности не лезть в чужие. Странно, я ведь тоже чаще всего так делал. Так почему же вмешался тогда? Теперь и сам не знаю. Не смог пройти мимо может быть.

Два года назад. Тогда, помнится, тоже была осень. Я как раз вернулся с охоты и решил на реку ополоснуться сходить. Благо от дома до нее совсем близко: спуститься с холма, пройти по деревне до ближайших ворот и прямиком по тропинке, до самой воды. К тому же день перед этим выдался довольно жаркий, поэтому вода просто обязана была быть теплой.

Но едва я подошел к реке, как услышал голоса и увидел неподалеку странное сборище деревенской ребятни: пять, или шесть мальчишек лет пятнадцати стояли вокруг завязанного серого мешка и судя по обрывкам разговора решали, что с ним делать: топить или не топить.

Сначала я вообще не хотел вмешиваться, решив, что если они и топят какое-то животное, то это их дело, мне-то до этого что?

Один из них видимо услышал мои шаги, обернулся, глянул на меня и торопливо отвернулся.

В его глазах я успел заметить испуг.

Мешок, животное в нем и все остальное было не моим делом, но этот странный испуг почему-то мне не понравился: так смотрят, когда делают что-то плохое и сами знают об этом.

Я долго колебался, но затем решил подойти ближе и все же узнать, в чем здесь дело.

- Охотник. Идет сюда. - крикнул один из них и побежал.

Остальные тут же бросились следом. Странный мешок остался на берегу.

Когда я развязал его, то сперва даже не поверил себе: в мешке лежал связанный и избитый паренек, возрастом чуть младше, чем те, что убежали.

- Я хочу жить. - прошептал он чуть слышно и словно слепой котенок стал ощупью выбираться из мешка.

На мальчике не было живого места: сплошь синяки, царапины, ссадины. Кровь с разбитого лба превратила лицо в липкую красную маску.

Помню свое удивление, когда я понял, что мальчик не плачет. Почему-то не плачет, а просто хочет жить.

Судя по отметинам среди его палачей была девушка: она держала его, пока остальные били. Наверняка это должно было быть испытанием, или чем-то вроде того.

Вырываться он похоже стал уже позже, когда связали, но делал это отчаянно: порезы на руках от веревки такие, что сухожилия едва уцелели. Девчонка наверняка ушла примерно тогда же. Скорее всего Больше не могла на это смотреть, или попросту говоря, ей на тот момент уже стало довольно скучно.

До сих пор не понимаю, почему мальчик тогда не плакал, ведь та девчонка не могла уйти просто так: наверняка сказала что-то на прощание. Не могла не сказать. И все же мальчик не плакал. Не плакал, разорви его демоны, а просто хотел жить…

Потом он все же выпутался из мешка и даже умудрился кивнуть в мою сторону, хотя я и не уверен, что он на тот момент вообще меня видел. Он повернулся в сторону тропинки, сделал неловкий шаг и ничком рухнул на гальку.

- Эй! Очнись! Очнись! Ты меня слышишь?!

Я бросился и подхватил его на руки.

Он был совсем легким, словно небольшой зверек и таким же беспомощным. В первый момент я вообще испугался, что он умер. Но мальчик тихонько застонал и начал бормотать что-то. Я понял, что он не в себе.

Я растерялся, ведь помочь мне на тот момент могли только два человека и с обоими я не дружил: старик охотник, которому я не мог простить смерть отца и нелюдимый шаман, которого я опасался.

Мальчик вновь застонал и за что-то стал извиняться: называл имя девушки, кусал губы и шептал, что не плачет. Не плачет.

Я не выдержал и сломя голову бросился к дому старика.

Пусть на его руках смерть отца, но я же не за себя собирался просить, потому и прощать его будет не обязательно. Пусть поможет и все.

- Мир! - закричал я, едва увидел деда. - Мир, скорее, помоги!

Старик удивился, но быстро пришел в себя и сказал, чтобы я шел за ним и по дороге объяснил в чем дело.

Мы принесли мальчика в хижину и уложили на кровать. К этому времени мой путанный рассказ о том, как я его встретил, как раз подошел к концу. Старик смотрел недоверчиво, словно не ожидал, что я способен помочь кому-либо просто так. Да еще и ради этого к нему обратиться.

Мир дал мальчику какую-то настойку и тот сразу пришел в себя. Старик назвал лекарство и объяснил, что оно просто обезболит раны на время, но не вылечит. Затем он снял с мальчика одежду и принялся натирать того мазью.

От лекарства шел резкий дурманящий запах, мальчик дергался, вскрикивал от боли и кусал и без того разбитые губы. Время от времени старик останавливался и давал тому отдохнуть.

Во мне медленно закипала злость. Уже тогда я понял, что найду их. Пусть даже и с риском подставить себя. Ведь обо мне и так ходит немало слухов, которые не добавляют мне нормальности в глазах людей: последний в деревне охотник, который к тому же не боится в Странный ходить, о таком и вправду многое сочинить можно.

- Мир, а ты не видел здесь неподалеку никакой девушки? - спросил я без особой надежды на удачу.

- Девушка? Одна из них? - старик нахмурился. - Непохоже конечно, но была тут одна, возле старого камня. Там где еще ребятня нырять любит. Небольшого роста, светленькая… Я еще подумал: Что это она тут так поздно делает?

Мальчик заметно напрягся и даже перестал отдергиваться, когда Мир наносил мазь.

- И что… она делала? - спросил он хрипло.

Это было первым, что он произнес с тех пор, как попал в дом старика.

- Да ничего. - Мир легонько пригладил бороду и продолжил наносить мазь, видимо заметил, что мальчик перестал вертеться и более менее ровно сидит. - Сперва напевала что-то, а потом каких-то веток натащила, да костер развела. Осень все-таки… Погрелась немного, да в деревню убежала.

- Костер. - прошептал мальчик, зло отбросил руку старика и кинулся к выходу.

Мы с Миром растерялись и некоторое время просто смотрели друг на друга. Потом бросились следом. Но опоздали.

Мальчик стоял на коленях возле костра и плакал. В раскрытых ладонях он держал еще красные угли и дул на них, не понимая, что лишь раздувает. Дым от костра попадал ему в горло, он кашлял, задыхался от рыданий, но ни на мгновение не прекращал дуть. Лицо он склонил прямо к самым ладоням: слезы отрывались, падали и шипели на углях.

Стыдно вспоминать, но мы со стариком в тот момент просто стояли. Казалось, что если мы отнимем угли, все станет лишь хуже.

Мальчик дул на руки, пока не упал…, а мы все стояли. Глупцы.

Теперь у Ризы, как зовут мальчика, плохо сжимается правая рука и уродливые шрамы на лице и ладонях. Шрамы, в которых виноваты мы.

Кстати, он так и не рассказал, что именно сгорело в этом костре. Хотя это ясно и так: признания в любви к той девушке, или что-то в этом роде.

Странно, как в жизни бывает: один человек любит другого, а когда все заканчивается, то любовь, которую он не успел растратить, как бы не находит выхода, изменяется и переходит на вещи. В это время становится ценной любая безделица, которая так, или иначе связывала их вместе. Будь то ненужные подарки, или признания, как в случае Ризы. Причем зачастую бывает неважно: подарок это был от любимого, или человек сам делал эту вещь, для того чтобы подарить, но так и не успел этого сделать. Эти вещи держат человека и самым правильным было бы как можно скорее избавиться от них, но он этого не делает, почему - не сказал бы и сам. Человек не понимает, что чувства ослепили его, ведь со стороны все видится не таким уж и сложным. Любовь, особенно первая, всегда кажется последней, а с помощью этих вещей, он получает возможность навсегда оставаться в прошлом. Ведь для чего ему будущее, в котором не будет любви? Но проходит время и человек отпускает вещи. И опять не понимает почему. Хотя на самом деле все достаточно просто и здесь. Человек может не признаваться. И даже себе. Но раз он решил оставить прошлое и идти в будущее, значит у него появилась вера в то, что он еще встретит любовь.

Но как бы там ни было с чувствами мальчика, а с той девушкой я разобрался уже на следующий день: найти ее оказалось не так уж и сложно. Как ни странно, но ей оказалась одна из главных сельских красавиц. Та, к которой уже в то время многие метили в женихи. Хотя ей на тот момент еще и пятнадцати наверное не было.

Когда я увидел ее, то понял, почему старик сказал, что на нее это не похоже: сложно ожидать что-либо подобное от такого вот ангелка. Милая, с мягким голосом, застенчивой улыбкой, светлыми волосами и ямочками на щеках. Она виновато смотрела на меня снизу вверх и изображала раскаяние.

Сейчас я думаю, что будь я на тот момент хоть чуть-чуть меньше зол, то может ее магия и сработала бы. Но тогда я был в ярости и не поверил. Не поверил, потому что чувствовал, кто она есть изнутри. Я знал на что она способна. Я смотрел на нее и видел дующего на угли мальчика. В раскаяние таких, как она, я не верю. Не нужно раскаиваться за подобное – нужно просто его не делать.

– Ты знаешь, кто я. – произнес я тихо. – Ты знаешь, что обо мне рассказывают. Если ты, со своими прихвостнями не оставишь Ризу, то я на вас на всех докажу, что эти россказни правда. Причем начну я с тебя, поняла?

В глубине ее глаз медленно зарождался испуг. Маска запутавшейся девочки слетела и она предстала мне такой, какая есть: ничтожеством, что не ценит чужую жизнь, но все отдаст за собственную.

Теперь я понимаю, зачем она тогда изображала раскаяние: для того, чтобы я пошел разбираться не с ней, а с другими. Искать виноватых, наказывать. Ей было все равно, что я сделаю с мальчишками, которые были с ней. Думала она в тот момент лишь о себе. Или может быть даже хотела, чтобы все закончилось именно так. Ведь несложно догадаться, какие сплетни после этого могли поползти. Что-то вроде: «А правда, что охотник мальчишек из-за девчонки избил? А за что? Да кто его знает, влюбился наверное…». Ей бы наверняка понравилось.

Но, как бы там ни было, а мое предупреждение сработало и после этого случая с Ризой не возникало таких уж сильных проблем. Кроме того, часть слухов, что рассказывают обо мне тут же распространилась и на мальчишку. И большинство деревенских детей стали его избегать. Наверняка его это обижает, но лучше уж так, чем допустить вероятность, что эта история повторится.

Кстати, видимо та девчонка тогда и вправду испугалась, потому что о том, что это я сказал не трогать мальчика даже самые ярые сплетники до сих пор не сказали ни слова, а значит молчит и она.

Ну оно и к лучшему, иначе бы Риза себя обязанным чувствовал и вряд ли бы так просто от меня отстал. Он и так, после того случая, вел себя довольно странно: сперва на улице здоровался, вопросы об охоте задавал, иной раз, так и вовсе – чтобы поговорить у холма дожидался. А потом, где-то через неделю, вдруг пропал и когда случайно встречал меня на улице, то старался пройти незаметно и словно боялся. Да и старик помнится удивлялся тогда, с чего это мальчик его избегать начал, ведь он же его лечил, как никак. Так продолжалось полтора года, а потом Риза вновь появился. Сперва тайно, словно приглядывался. Потом как-то понемногу снова здороваться начал, вопросы задавать.

За прошедшее время мальчик изменился и хорошо это, или плохо, но сейчас он слишком сильно отличается от большинства. Риза стал выше любого из деревенских парнишек, но пока еще худощав, словно молодой пес. Смуглое тело будто постоянно покрыто загаром, темные вьющиеся волосы смешно топорщатся на затылке, глаза карие до черноты. После того случая с костром, на лице и ладонях мальчика остались шрамы. Но если на лице они почти не видны: это лишь немного раздвоенная бровь и шрам на лбу, под волосами, то ладоням повезло меньше и Риза частенько прячет руки в карманы своих обтрепанных штанов.

Но помощь помощью, а общаться с мальчиком, или учить его охоте у меня нет ни малейшего желания. Я же не слепой, вижу куда он клонит: в ученики метит небось. Откуда и вопросы эти, про охоту, про Странный, луки и все прочее. Да еще и старику рассказал, что охотником стать мечтает и Мир с тех пор каждый раз мне высказывает: «Хороший паренек – не научишь охоте, жалеть потом будешь.». Вот и возился бы с ним сам в таком случае, все равно же без дела сидит.



За воспоминаниями время пролетело незаметно. На улице стемнело. В отдалении тихо зарокотал сухой гром. В прохладном воздухе разливался запах грозы.

А может костер во дворе развести, мелькнула рассеянная мысль. Все равно же не удивится никто. Раньше бы конечно, а сейчас ничего, привыкли.

Ридий неторопливо развел огонь и присел возле.

Вскоре костер разгорелся. Дрова звонко щелкали, в небо кружась поднимались искры.

– Буде здрав, Ридий. – донеслось от калитки.

Возле забора неподвижно замерла темная фигура в балахоне.

Селяне спят, мелькнула мимолетная мысль.

По спине пробежал холодок.

Гость откашлялся, неспешно отворил калитку и прошел к костру.

Мозодги, понял Ридий. Деревенский шаман, или «говорящий с духами», как он любит сам себя называть. Второй человек в деревне после Главы. И тот, с кем, по возможности, стараются не связываться. Хотя, именно в этом случае, людей как раз можно понять. Даже сейчас, особенно в свете пламени, он выглядит жутковато: худощавое, словно у мальчика, тело, длинные черные волосы, резкий с горбинкой нос. Губы, до такой степени тонкие, что кажется, что они все время брезгливо поджаты и Мозодги глубоко презирает все видимое. Ходит он в одном и том же сером балахоне с амулетами, а под мышкой, или в руке, как сейчас, у него постоянно зажата тонкая изящная трость.

Во дворике повисла неловкая тишина.

Мозодги аккуратно поправил пламя кончиком трости, запрокинул голову и уставился в небо.

Ну вот, укорил себя Ридий. Пока разглядывал, на приветствие ответить забыл. А теперь уже поздно, еще глупее выглядеть будет. Да и вообще, как мне с ним здороваться? И «Здравствуй» и «Здравствуйте» в этом случае звучит одинаково глупо. Да еще и выглядит он едва ли не младше меня. Сколько ему лет и не поймешь сразу. Знаю только, что он лет на десять младше отца должен быть. Выходит, что примерно сорок три, а выглядит на двадцать. Разве что взгляд его выдает.

– Хороший у тебя огневик, Ридий. – произнес Мозодги и задумчиво взглянул на камни. – Ведь чем больше разница в цвете – тем проще огонь развести, так я понимаю?

Ридий кивнул, поднял камни и убрал в сумку.

– Жаль у твоего отца в свое время другой был. Может и по другому бы все вышло… Но, как говорится: «Судьбу не переспоришь».

Не знает, мелькнула рассеянная мысль. Да и откуда ему знать? Мир, кроме меня, так и не рассказал никому. Побоялся.

– У отца были обычные камни. Обычные. Серые.

На лице шамана отразилось смятение, он растерянно повертел трость.

– Откуда ведаешь?

– Мир рассказал, еще тогда. Он случайно дал ему не те камни. Отец был хорошим охотником, но…

– В Странном у человека без огня и оружия нет шансов, сам ведаешь. – произнес Мозодги, задумчиво постучал тростью и взглянул на огонь.

Ридий кивнул.

Огневик, мелькнула раздраженная мысль. Та вещь из-за которой и погиб отец. Обычный, глупый камень и ничего больше. Ведь что в нем сложного: два камня, один всегда темнее. Когда их подносишь друг к другу они становятся словно прозрачными, а внутри появляются всполохи, похожие на синие язычки. Чем больше разница в цвете, тем проще развести огонь. А у отца были обычные, серые, не такие, как у меня: черный с белым. Потому он и не понял сразу.

– Ты любишь дождь, а, Ридий? – Мозодги откинул капюшон и задумчиво поглядел на небо. – Я вот не люблю…, а она любила. Очень любила дождь. И реку. Дождь – это слезы духов, всегда говорила она. Глупая. Духи не могут плакать. Духи не знают боли. Духи не знают слез.

Второй раз, подумал Ридий. Второй раз в жизни я говорю с Мозодги и мне кажется, что все повторяется вновь. Смерть отца. Маленький мальчик просит всемогущего шамана вернуть того из мира духов. Мозодги обнял меня тогда и вдруг заплакал. Я еще подумал, что и он тоже возможно потерял кого-то. И встретились мы тогда на берегу реки. Вот почему он говорит о воде. Тот важный человек, которого он потерял. Это она. Его девушка, или что-то вроде.

– Я вижу ты мыслишь и никак не можешь понять, зачем я пришел. – произнес Мозодги.

Ридий кивнул, взял полено и осторожно подбросил в огонь.

– Ты же охотник, верно? И полагаю, единый человек в нашей деревне, что все еще не боится Странного. Ну, не считая старика, конечно.

Странный разговор, мелькнула рассеянная мысль.

Ридий кивнул.

– Мне нужно… Я хочу, чтобы ты ушел. – произнес Мозодги тихо и уставился в небо. – Коль ты уйдешь сейчас, тебя поверь не трону…

Это еще что, подумал Ридий. Угроза? Или предупреждение?

– Стихи. – объяснил Мозодги и постучал тростью. – Не обращай внимания. Как говорится: «Каждый по своему, но все к одному».

Край неба подсветила первая молния, спустя несколько мгновений докатился глухой удар.

– А если я не хочу?

Ридий прищурился.

Не люблю когда говорят загадками, мелькнула раздраженная мысль. Пришел, так говори прямо, а нет, так уходи и не трать ни мое, ни свое время.

– Помнишь, что было, когда погиб твой отец? – произнес Мозодги и задумчиво постучал тростью. – Хочешь, чтобы это повторилось? Как говорится: «Двум тиграм в одной клетке не место». Коли не покинешь деревню, начнется резня, а духи и без того неспокойны и крови я не хочу.

Место Главы, подумал Ридий. Вот куда клонит шаман. Но причем здесь я? Фарам старше, он и править должен, мало ли, кто что говорит.

– Коли ты мыслишь, что крови не будет, то заблуждаешься. – произнес Мозодги. – Есть люди, что не прочь бы избавиться от вас двоих одним махом. И они не упустят момент.

– То есть, выбора у меня нет?

Ридий испытующе заглянул шаману в лицо.

– Выбор есть всегда. – Мозодги рассеянно повертел трость. – Весь вопрос в том, из чего выбирать… Коли не уйдешь, начнется усобица. И пускай даже на твою сторону перейдет большинство, в чем я, правдиво говоря, сомневаюсь, но дело не в этом. Так вот…, ты одолеешь Фарама и, разумеется, станешь главой. Но, как ты считаешь, люди, что пошли за тобой, дадут тебе так просто выпустить брата? Хотя бы и в Странный? Или все же потребуют его крови? Или казни? Публичной, что вернее всего. О бабах, оставшихся без мужей, и осиротевшей ребятне я само собой промолчу, сам ведь должен догадаться, не маленький…

Вообще-то он прав, подумал Ридий. В деревне действительно остались люди, которые, несмотря ни на что, утверждают, что власть должна была перейти мне. И это даже странно. Ведь сколько уже времени прошло… Да и правит Фарам не сказать, чтобы уж очень и плохо. Брат резок и нетерпим – это да. Но ведь для Главы это скорее достоинство, чем недостаток.

Что меня держит, мелькнула рассеянная мысль. Друзей в деревне у меня нет, родных, или невесты тоже. Остается лишь разве что эта старая хижина, к которой я порядком привык. Но это же всего лишь груда досок. Неужели я так к ним привязан? Будь у меня жена, или дети, то дело, конечно, другое…, а так… Что меня держит? Неужели я боюсь перемен?

– Ну, ты решился?!

Мозодги положил обе руки на трость, навалился на нее и всем телом подался вперед.

– Решился. – произнес Ридий и вздрогнул. По спине пробежал холодок.

А ведь я действительно решился, мелькнула отстраненная мысль. Смотреть в глаза шамана – это все равно, что ступить на тонкий лед и прекрасно понимать при этом, что под ним лишь бездонная пропасть. Что за цену должен был заплатить человек, чтобы обрести такой взгляд?

– Прости. – произнес Мозодги и распрямился. – Понимаю, что неприятно, когда на тебя вот так пялятся, но я должен был убедиться наверняка. Я же тоже рискую, сам ведаешь…

Шаман хотел добавить еще что-то, но его перебил яростный порыв ветра. Пламя взметнулось, затрещало, на землю сплошным искрящимся потоком хлынули горячие искры.

Ридий недовольно взглянул на костер и легонько кивнул Мозодги.

– Коли уйдешь немедля, – произнес шаман задумчиво. – Скажем, в ближайшие неделю-две, то я смогу устроить так, что местные в погоню не бросятся. Ну, или по крайней мере, не сразу. Сам ведаешь, молва вещь такая…, мало ли какие можно про Странный байки припомнить.

Можно будет собраться без спешки, прикинул Ридий. Неделя…, или даже две. Хотя, тут и одной-то много, не то что двух. Что мне собирать? Дрова с собой не потащишь, да и зачем они в лесу? Инструменты? Так ведь можно и одним ножом обойтись… Стрелы, вроде бы тоже еще были… Разве что наконечников еще прихватить, так, на всякий случай. И теплой одежды на зиму. Вот вроде пока что и все.

– И вот еще что. – произнес Мозодги, распахнул балахон и достал из внутреннего кармана небольшой серый свиток. – Возьми. Здесь обрисован путь до ближайшего селения. Или ты мыслил, что я тебя в Странный просто так отправлю? Прости, что глядится так, но рисовальщик из меня не ахти какой. Но вообще, разберешься, надеюсь. И кстати, коли снадобья какие потребны, ты говори немедля, не совестись. Только…, лучше мне, ладно?

– Что?

Ридий на миг оторвался от свитка.

– Коли снадобья какие потребны, то я поделюсь. Старику о своем уходе ни слова. Мне лишний язык в деревне уж и вовсе ни к чему. Коли прознает кто, что это я тебя спровадил…

Мозодги приподнял трость и одним резким движением вонзил ее в землю.

– Вот что они со мной сделают.

– Не скажу. – Ридий скрутил свиток и убрал в сумку. – Да и снадобья все, что нужны, у меня уже есть.

Небо озарила ослепительно яркая вспышка, запах свежести усилился, а еще спустя миг по сухой земле уже забарабанили первые холодные капли. Костер недовольно зашипел.

– Я пойду. – произнес Мозодги и виновато откашлялся, тонкие губы сложились в прохладное подобие улыбки. – Будь здрав. Не мыслю, что мы снова увидимся.

Ридий рассеянно кивнул и поднялся.

– Не стоит. Я неплохо вижу для своих лет.

Улыбка Мозодги погасла. Он осторожно набросил капюшон, развернулся и неторопливо шагнул в темноту.

Ушел, мелькнула рассеянная мысль.

Ридий пересел ближе к огню и плотнее закутался в плащ.

Гроза набирала силу: капли западали чаще, на небе, одна за другой, вспыхивали ветвистые молнии.

Мозодги, подумал Ридий. Если задуматься, то что я знаю о нем? Шаман, нелюдимый – это понятно, а что еще? И почему я ему доверяю? Чувствую, что мы похожи? Может и так.

В первый раз я заговорил с ним сразу после смерти отца. В тот день тоже, помнится, шел дождь. Правда не такой, как сейчас, а мелкий и словно задумчивый. Я, на тот момент еще девятилетний мальчишка, встретил Мозодги на берегу. Он сидел, смотрел на воду и что-то тихо шептал: тонкие губы беззвучно шевелились. Выглядел он тогда, точь-в-точь, как сейчас. Рядом лежала все та же тонкая трость. На миг я ощутил его боль. Казалось, что он тоже вспоминает. Вспоминает кого-то очень близкого. Странно, конечно… Может я и ошибся тогда, но в тот момент я почему-то был уверен, что это именно так. Помню, как рванулся к нему. Сердце тогда едва не выскочило. Я боялся, но шел.

Мозодги услышал мои шаги, обернулся и не говоря ни слова развел руки. Я подбежал и он обнял меня. Я плакал и умолял его вернуть отца из мира духов, а он все так же молча гладил меня по голове. Мимо неторопливо бежала река. Дул прохладный ветерок. Галдели птицы. И Мозодги вдруг зашептал что-то и внезапно заплакал. Это были страшные слезы. В них смешалось все: боль, потеря, раскаяние, понимание того, что время уже не вернуть, и какое-то злое бессилье.

Вот так все и было: страшный шаман, о котором столько болтали сидел, обнимая девятилетнего мальчишку, и без стеснения плакал.

Сколько тогда прошло времени я не знаю. Наверное много. Мы плакали, пока у нас не закончились слезы, а потом просто сидели и смотрели на воду. Мозодги напевно рассказывал что-то и от простых слов, что он говорил, на душе становилось грустно и высоко. Они будили воспоминания, заставляли мечтать и хоть на время заглушали боль. Сейчас я понимаю, что скорее всего это были стихи.

Потом, как-то незаметно наступил вечер.

– Твой отец. – произнес Мозодги, осторожно отстранил меня и поднялся. – Ты похож на него. Твой отец был… В общем, когда-то и я хотел быть как он. Быть похож на него. Если бы его не было…, кто ведает, каким бы я стал?

Шаман развернулся и без единого слова ушел.

С тех пор мы с ним и не общались. До сегодняшнего дня.

– Неделя или две… – произнес Ридий и оглянулся на хижину.

Не могу, мелькнула раздраженная мысль. Если сейчас останусь, уходить будет гораздо сложнее. Лучше некоторое время у старика пожить, чем потом каждую ночь от воспоминаний терзаться. Да и насчет мальчишки переговорить надо, пусть себе приберет.

Костер затухал под ливнем.

Ридий торопливо набросил лук, сумку и шагнул со двора.

Глава 2(Мир)

Гроза набрала силу. Небо то и дело озаряли яркие молнии, раскатывался глухой гром.

Раскисшая от ливня дорожка обрывалась у невысокого старенького забора с покосившейся калиткой, за которым виднелся такой же старенький дом.

У Мира все как обычно, мелькнула рассеянная мысль. Высокая стена кустов со стороны реки. Из построек лишь сама хижина и небольшой сарай. В середине двора невысокий столбик, от которого к сараю тянется покрытая ржавчиной цепь.

– А вот и любимец. – пробормотал Ридий и отступил чуть назад.

Вспышка молнии выхватила из темноты огромную серую фигуру. Донесся тихий перезвон. Свежий аромат грозы стремительно вытесняла вонь намокшей шерсти.

Зверь засопел, медленно зашагал вперед и остановился в нескольких шагах.

Цепь, с тихим звоном, натянулась.

Странно, подумал Ридий. И что в этой зверюге вообще может нравиться? Огромная, лохматая, с клыками в пол морды, да еще и послушностью не отличается. На самого старика, правда, еще ни разу не бросалась, но вот с местными проблемы уже были. После чего Миру и пришлось посадить своего любимца на цепь.

Я тогда, как раз, помнится, на охоте был – сам немногое знаю, но судя по рассказам, старик на рыбалку ушел, а его любимец соскучился, видимо, один сидеть, перемахнул через забор и сбежал в деревню. Представляю, что там после этого творилось…

Страх людей тоже можно понять: кто знает, чего ожидать от дикого зверя?

Один из селян не выдержал и с вилами бросился – утихомирить зверюгу хотел, а та его в сторону отбросила, вилы, словно веточку перекусила и самого бы задрала наверняка, если бы старик не подоспел вовремя.

После Мир каким-то чудом умудрился успокоить любимца и отвести домой.

Но на этом конечно же все не кончилось. Селяне разозлились, требовали, чтобы старик забил зверя, либо выгнал в Странный. Мир едва ли не со слезами доказывал, что вкопает столб и посадит зверя на цепь, лишь бы того не трогали.

Если подумать, то это единственный случай, когда старик перед кем-либо унижался.

Помочь вкопать столб Мир попросил меня. Работали два дня, пока все не закончили. Зверь все это время просидел в сарае. Тоскливо выл и скреб лапами дверь.

Странно даже…, ведь для подобной зверюги выбить ее и сбежать было раз плюнуть. Но почему-то он даже не пытался. До последнего верил в хозяина. Верил в то, что тот его защитит.

Потом, уже после того, как мы вкопали столб и приделали к нему цепь, Мир неожиданно отправил меня домой, сказал, что дальше уже его забота и он хочет все доделать сам. Я перечить не стал, да и своих проблем у меня к тому времени уже накопилось достаточно, нужно было решать. Поэтому, как именно старик посадил зверя на цепь я узнал лишь позже: оказалось, что Мир подсыпал любимцу в еду сонного зелья, а проснулся тот уже прикованным.

Чувства зверя, который всю жизнь провел свободно и которого вдруг посадили на цепь, понять несложно: обида, ярость, непонимание за что наказывают, тоска…

Потом Мир пришел ко мне и рассказал, что его любимец отказывается от пищи, разодрал шею до крови, в попытках снять ошейник и теперь только целыми днями лежит и воет.

– Я не могу, Ридий. – произнес старик тогда и дрожащей рукой пригладил спутанную бороду. – Я больше не могу так. Каждый день он воет. Он воет, Ридий. Воет, словно плачет…, а я смотрю.

После этого старик не появлялся два дня, а когда все же пришел, то я даже не узнал его вначале. Шаркающая походка, трясущиеся руки, растерянный и полный надежды взгляд. Говорил он тихо и смотрел куда-то мимо меня, так, словно ему было стыдно.

– Они сказали, чтобы я утихомирил его, Ридий. Они сказали…, что иначе это сделают они. – произнес он, опустился на ступени, спрятал лицо в руках и безмолвно заплакал.

Я растерялся, замер рядом и не знал, что делать. Идти против всей деревни было бесполезно, и я и старик это знали. Отпустить ручного зверя в лес тоже было нельзя. Оставался лишь один путь: подчиниться и отнять у животного даже голос.

На следующий день старик вновь пришел ко мне. Сперва я не понял, почему он такой спокойный. Ясно все стало в тот миг, когда Мир достал из кармана плаща бутылку. К этому моменту он и без того был едва ли не в стельку пьян.

Он пил, плакал и рассказывал мне, как подливал своему любимцу в воду зелье, для того, чтобы отнять у того голос. Рассказывал в подробностях, словно ждал, что я начну его осуждать. Но я не начал. Так было нужно, я знал. И для зверя это был единственный шанс.

После Мир пил до тех пор, пока его любимец вновь не начал есть.

Думаю зверю просто стало жаль своего беспомощного хозяина-старика.

Но Мир так ничего и не понял тогда: радовался, как ребенок, все хвастался и рассказывал сколько его любимец скушал сегодня и какой у того аппетит.

Выдумка оказалась для старика приятнее реальности. И он предпочел жить в ней.

Потом Мир заходил ко мне еще несколько раз. Я ничего не говорил ему и каждый раз выслушивал. Одни духи знают, насколько это было тяжело. Да и не знаю, смог ли бы я ему все объяснить, даже если бы и захотел. И стал ли бы он в тот момент вообще меня слушать.

Странно, но я до сих пор чувствую, что этот зверь стал для старика чем-то вроде отдушины в его тоске по лесу. И возможно даже в каком-то смысле свободой, которую тот убил в себе, когда бросил охотиться. А теперь и этой мнимой свободе настал конец. Свободная жизнь среди людей – вот она: если ты выделяешься, то сперва тебя сажают на цепь, а потом отнимают и голос.

– Ридий? Ты чего здесь стоишь? Заболеть, что ли хочешь? Дождь же вон, смотри, какой… – донеслось с крыльца. – А ты, ну-ка быстро на место!

Ну наконец-то, подумал Ридий. Сейчас старик его быстро уймет.

Мир тем временем набросил капюшон, подошел, ухватил зверя за ошейник и потащил в сарай.



В прихожей у старика пахло травами. На стенах сушились пучки растений, возле порога стоял огромный стул. Свет шел от небольшой свечки, что стояла на полу возле него.

А вот это странно, подумал Ридий и рассеянно огляделся. То что старик сушит растения – это понятно, а вот зачем ему вдруг понадобились сушеные пауки? Вряд ли Мир, конечно, чем-то подобным занимается, но вообще… Уж слишком это похоже на колдовство. Нужно бы не забыть предупредить, ведь если прознает кто, то плохо старику придется: в Яму бросят, а потом берись, доказывай, что ты ни при чем.

Входная дверь скрипнула, с улицы ворвался холодный мокрый ветер.

– А вот и я уже. – произнес Мир, плотно притянул дверь, уселся на стул и торопливо сбросил вязанки. – Ты, Ридий, столбом-то не стой: раздевайся, проходи, да за стол садись. Сейчас я нам чайку заварю.

Ридий кивнул, сбросил мокрую одежду и прошел на кухню.

– Вот, Ридий, осень-то нынче холодная. – произнес Мир, снял с печи чайник и разлил по кружкам отвар. – Ты есть-то, кстати, не хочешь? Не иначе, голодный пришел?

Мир достал с полки тарелку, наложил каши и поставил на стол.

– Вот, Ридий, сюда садись, а за едой все и расскажешь.

Расскажешь, подумал Ридий и уселся за стол. Как такое расскажешь? Да еще и связно?

Вкус каши не ощущался.

Ридий немного поел, отложил ложку и отпил из кружки отвар.

Пора, мелькнула рассеянная мысль. Иначе вообще рассказать не получится.

– Я ухожу. – произнес Ридий. – В Странный. Не знаю, надолго ли, но на дольше чем обычно, это точно.

– А… Риза?

Мир нахмурился и рассеянно пригладил бороду.

Ридий пожал плечами.

– Ты, Ридий, может его с собой возьмешь? Охоте подучишь немного?

– Нет. – Ридий подул на отвар. – Странный – не место для игр. Может ты и охотишься дольше, но этот лес я знаю лучше и мальчишке, а тем более калеке, там делать нечего.

Мир медленно кивнул, взял со стола кружку и отошел к окну.

Наверняка Странный с другими лесами сравнивает, понял Ридий. Хотя, что здесь сравнивать? Странный, он Странный и есть. Да и какой смысл сравнивать, если поблизости из лесов все равно только он? Старик-то не местный. И сюда в деревню пришел, когда ему уже наверное за сорок было. Ясное дело, что охотиться он не в Странном учился. С Этим лесом не успел серьезно столкнуться, вот и не понимает всего.

– И что ты будешь с Ризой делать, а Ридий? Просто оставишь и все?

Мир резко повернулся.

– Не знаю. – Ридий прищурился. – И вообще… Он мне не родственник, да и не друг, если уж так разбираться. Мне до него что?

– Ничего.

Мир опустил глаза, подошел и осторожно поставил кружку на край стола.

Обиделся, мелькнула рассеянная мысль.

Ридий отставил кружку и поднялся.

– Ты, Ридий, ведь, вообще уходишь, верно? Ты можешь даже не говорить, я чувствую… – Мир рассеянно потрепал бороду. – Я ведь тоже в свое время ушел. У друга в последнюю ночь остался…, не смог дома…

Плохо, мелькнула растерянная мысль. И как он понял? Я ведь и слова об уходе не сказал…

Ридий коротко кивнул и отвернулся.

– Почему ты, Ридий, уходишь, я спрашивать не буду – не мое это дело, но Риза… Может ты его все же возьмешь? – Мир махнул рукой на окно. – Не уходи, Ридий. На ночь останься. Ливень, же, вон, смотри какой: промокнешь, заболеешь… А в лесу этом проклятом и без того опасно. Или ты, Ридий, не сам только что это говорил?

– Говорил. – Ридий повернулся и посмотрел Миру в глаза. – И повторю, если нужно. Мальчишке-калеке в Странном не место. Слабого Этот лес не примет.

– Он не слабый. – Мир отвел глаза. – Просто у него руки…, а так-то он посильнее многих будет, да и мечтает он об этом давно: охоте научиться хочет. Меня просил даже…

– А ты? – Ридий прищурился. – Сам-то почему не возьмешь? У тебя же все равно семьи нет, а мальчишка так и вовсе пришлый. У него ведь даже имя, кажется, как-то так переводится?

– Чужак. – произнес Мир, тяжело уселся за стол и дрожащей рукой пригладил бороду. – Имя Ризы, Ридий, со старого переводится как «чужак». Ему здесь не рады, сам ведь знаешь. Ты-то уйдешь, а он?

– Он с тобой останется. – Ридий сел напротив Мира и рассеянно придвинул кружку.

– Я не могу. – Мир судорожно вздохнул. – На моих руках уже есть, кровь, Ридий…, мне ли детей растить?

Отец, понял Ридий раздраженно. Снова старик за свое. Ведь понимает же, что простить не могу…, а все напоминает и напоминает, словно упивается тем, что сделал…

– Прости меня, Ридий. – произнес Мир, чуть приподнял глаза и тут же снова опустил. – Прости меня хотя бы сейчас, перед тем, как уйти. Я ведь тогда…, камни эти. Не со зла – просто перепутал… и все.

– Нет. – Ридий отпил из кружки. – Не могу. Если бы он остался жив простил бы, а так: не могу.

Швырнуть бы сейчас эту кружку в стену, мелькнула злая мысль. Или ударить во что-нибудь, так, чтобы пробить навылет.

Ридий резко выдохнул.

Мир тихо поднялся и отошел к окну.

В комнате повисла тишина.

Ну что еще, мелькнула злая мысль. Почему он обижается? В конце концов это мое прощение: хочу – даю, не хочу – не даю. Хотя, если разобраться, то тут не в хотении дело. Сколько раз я уже задавал себе этот вопрос? Сколько раз объяснял сам себе, что старик не при чем, доказывал? А толк? Я бы и хотел простить его, но не могу. Почему-то до сих пор не могу. И даже соврать не могу, что простил.

За окном сверкнула молния, поднялся ветер, кусты громко зашумели.

Мир вздрогнул.

– Поздно уже. – Мир обернулся. – Нужно ложиться, Ридий. День завтра тяжелый. Осень-то, вон смотри, какая: боюсь в этом году на зиму рыбы не наловить.

Ну вот, укорил себя Ридий. Мальчишку-то я старику навязал, а что они зимой есть будут, даже и не подумал… Нужно будет сперва на охоту сходить, а уж потом в Странный отправляться: так у них, хоть на первое время запаса хватит, а там, глядишь, старик и мальчишку рыбалке выучит, да и продержатся как-нибудь.

– Кстати. – произнес Мир и с легким смущением пригладил бороду. – Если ты, Ридий, думаешь, насчет всячины разной, что у меня по стенам, возле двери висит, так это все мне вещи нужные. Снадобья я из них готовлю, да настойки разные… А не видел ты их, потому что обычно я все это в подвале держу. У вас-то люди такие вещи не особо жалуют. Колдуном обзовут, да в яму бросят, а там, откуда я родом, все понемногу, да занимались. Стыдным было не знать.

– Да нет. – Ридий отставил кружку и поднялся. – Просто будь осторожнее. Что, если узнает кто?

Мир медленно кивнул, взял со стола свечу и провел рукой в сторону двери.



В небольшой комнате пахло пылью. На стенах висели головы хищников. Из-за окна слышались удары грома и шелест кустов.

– Вот, Ридий, спать здесь будешь. – Мир указал на небольшую деревянную кровать в углу. – Прости, что не застелено. Сам-то я привык на твердом спать, а для гостей как-то даже и не обзавелся…

– Ничего. – Ридий подошел и сел на кровать. – Я тоже к мягкому не привык.

– Ну вот и ладно. – Мир поставил свечу у изголовья, отошел к стене и задумчиво оглядел трофеи, что висели на ней.

Странно, что старик их до сих пор держит, мелькнула рассеянная мысль. Ведь охотиться он еще, когда бросил… Да и пыли на них вон сколько: сразу видно, что сюда он редко заходит. Не следит, не ухаживает.

– А, это… – Мир обернулся и пригладил бороду. – Все, Ридий, снять хочу, да как-то руки не доходят. Потому вот и висят до сих пор.

Врет, понял Ридий. Пытается говорить спокойно, а у самого едва ли не слезы на глазах и голос подрагивает. Теперь-то ясно, что охоту он не по своей воле бросил. Страшно, когда так происходит: человек всю жизнь занимается любимым делом, отдает ему всего себя, старается…, а потом однажды, вдруг просыпается и понимает, что уже больше не способен выполнять свою работу так же хорошо, как и раньше, или вообще не способен ее выполнять… Что он должен испытывать при этом? Кого винить? Пытаться ли сделать что-нибудь? Или оставить все как есть и смириться?

Упрямства Мира хватило на два года. Те самые два года, когда он возвращался без добычи, слышал смешки за спиной, брал еду и одежду, что ему давали из жалости… И лишь потом он почему-то не выдержал.

Не знаю уж, что у него случилось в тот день, но что-то случилось – это точно.

Мир в очередной раз вернулся с пустыми руками, заперся в доме и несколько дней оттуда не выходил. Потом рассказывали, что будто бы видели, как он перед этим развел во дворе костер, бросил в него свой лук, охотничью сумку, плащ, вязанки и прочие мелочи.

После Мир объявил, что не хочет больше охотиться и будет впредь заниматься только рыбалкой, сплел небольшую сеть и уже в тот же день в первый раз вышел на реку.

С тех пор, вот уже, кажется, тринадцать лет прошло…

Ридий рассеянно провел рукой по кровати и прищурился.

За окном оглушительно шелестели кусты.

– Прости, Ридий, что шумно здесь так. – Мир смущенно кивнул на окно. – Я ведь эти кусты лишь затем и посадил, чтобы хоть что-то шуршало. А то я и заснуть-то не могу: все слушаю, слушаю тишину…

– Ничего. Мне даже нравится. Прямо, как в лесу спать. – Ридий закрыл глаза и прислушался.

Главное, чтобы до завтра дождь кончился, мелькнула усталая мысль. Иначе след придется долго искать – время тратить.

– Ну, ты, Ридий, ложись давай, да и я тоже пойду… – Мир вышел из комнаты и осторожно притворил за собой дверь.

Хорошо еще, что старик о Мозодги не догадался, подумал Ридий, задул свечу и улегся. Получается, что свое обещание я так или иначе сдержал, хоть и наполовину: Мир знает, что я ухожу, но не знает почему. И если у него, кто и спросит, то Мозодги окажется вне подозрений. И то, ладно.

За окном сверкнула молния, раскатился гром.

Завтра тяжелый день, мелькнула рассеянная мысль.

Ридий устало закрыл глаза и провалился в сон.

Глава 3(Тяжелый день)

Наступил полдень. С хмурого неба заморосил мелкий дождь, извилистая дорожка окончательно затерялась в красно-желтых завалах листвы.

Правильно все таки, что этот лес Странным назвали, подумал Ридий и огляделся. Попадаешь сюда и словно меняешься: становишься одним из его жителей, или детей… Такое чувство, что у него есть собственная затаенная воля. Лес может помочь, а может и помешать. Как захочет. Иногда он спокоен и безмятежен, как сейчас: в прохладном воздухе пахнет прелыми листьями, не слышно ни птиц, ни животных, вековые деревья тихо шумят..., но иногда… Кроны деревьев смыкаются и даже в самый яркий полдень в лесу наступает ночь. Редкие тропинки начинают извиваться змеями. Чащу вмиг наводняют опасные звери. И тогда, волей случая оказавшиеся в Странном, редко возвращаются невредимыми… Отсюда и разные байки о якобы непроходимой чащобе, проклятьях, конце мира и прочем.

Вот так оно и бывает, мелькнула рассеянная мысль.

Ридий поправил ремешок наплечной сумки и медленно двинулся в поисках нужного следа.

Спустя некоторое время пропали последние напоминания о жизни вне Странного. Небо скрылось за древесными кронами, по которым тихо стучали капли дождя.

Это твоя первая охота, поднялись из глубин памяти слова отца.

Слова напутствия, подумал Ридий. Дурацкие. Глупые. И тем обиднее, что именно они оказались последними. Свою мать я не помню, говорят она умерла сразу же после моего рождения. Отец не стал жениться второй раз и хотел воспитать меня сам. Но и он умер, едва мне исполнилось девять. С тех пор каждый день рождения словно еще одно напоминание. Словно очередная насмешка судьбы. До сих пор не понимаю, почему он тогда уступил моим просьбам и отпустил меня в лес одного. До сих пор не могу простить за это. Ни его…, ни себя.

Мое увлечение охотой началось внезапно. В пять лет я случайно услышал старинное предание о Странном. Точно помню, что замер тогда, как завороженный, не сводил глаз с костра и все слушал, слушал… О дремучей чаще полной загадок и тайн. О безжалостных хищниках и птицах в человеческий рост. Кажется тогда был праздник, со мной были еще какие-то дети… Некоторые жались к родителям, некоторые плакали. В предании говорилось о глупце, что забрел в Странный, не смог вернуться и стал оборотнем. Наполовину человеком, наполовину зверем. Вечно голодным и жаждущим человеческой крови. Я тоже боялся оборотня, но в то же время почему-то жалел его… Думал, что бы было, если бы заблудился я. Думал об отце и о брате. Что бы они делали, если бы оборотнем стал я? Отвернулись бы от меня? Попытались бы убить? Боялись бы и ненавидели?

Слушал я до тех пор, пока меня не окликнул Фарам. Брат уже в то время был довольно вспыльчивым, поэтому я отозвался мгновенно.

Фарам был в ярости.

Он прорычал что-то невнятное, потом бросился, схватил меня за волосы и потащил домой.

По дороге я плакал, но не знаю от чего больше: от боли, или от того, что не узнал, чем закончилось то предание про оборотня.

У калитки нас встретил отец. Он пристально посмотрел на меня и подтолкнул к дому.

В тот момент я словно очнулся. На дворе была темень. Я огляделся и с удивлением понял, что не помню дорогу до костра, возле которого меня нашел брат. Мне стало страшно.

Домой я бросился едва ли не бегом.

Я уже не жалел оборотня, а боялся. Мне казалось, что он где-то здесь. Бродит, ищет кого-нибудь, чтобы поймать и утащить в лес.

Я кое-как разделся, забился под одеяло и изо всех сил зажмурился.

Чуть позже в дом вернулись отец и брат.

Фарам сразу же прошел в свою комнату.

Я слышал, как он укладывался и зло сопел.

Отец ненадолго задержался на кухне, после чего пришел ко мне.

Он взял стул, поставил возле моей кровати и сел.

Я затаил дыхание.

– Ты ведь не спишь, я слышу. – произнес он.

Я не нашелся, что ответить, всхлипнул и помотал головой.

Отец осторожно стянул с меня одеяло.

– Вот – возьми.

Он протянул мне кружку с каким-то отваром.

Я понял, что ругать он меня почему-то не собирается, растерянно уселся на кровати и взял кружку.

– Не бойся. Ты же дома. Да и я тоже здесь.

Отец кивнул на отвар.

Я осторожно отпил и сразу почувствовал себя лучше. Домашнее тепло успокаивало. Да и вообще, я плохо представлял себе оборотня, который мог бы справиться с моим отцом.

– Ну? Может расскажешь, почему ушел?

Отец осторожно вытер мне слезы и укоризненно-ласково потрепал по волосам.

Я успокоился полностью. Отец не любил скрывать свои чувства: если бы он все еще злился – это было бы заметно сразу.

– Оборотень. – произнес я тихо и почувствовал, как мною вновь овладел страх. – Он все еще где-то здесь, да? Почему его до сих пор не убили?

Я всхлипнул.

– Легенда…– произнес отец задумчиво.

Я кивнул.

– И что ты подумал? Когда услышал ее? Не шел домой, потому что боялся?

Отец забрал у меня наполовину пустую кружку и медленно поставил на пол.

Я почувствовал в его тоне разочарование, вспыхнул и торопливо объяснил, как все было.

– Значит не испугался… А почему боишься теперь?

Отец нахмурился.

Я пожал плечами и всхлипнул.

– Все не так. – произнес отец задумчиво и еще больше нахмурился.

Теперь он выглядел так, словно принимал какое-то очень важное решение.

Я окончательно забыл про страх и растерянно слушал.

– Мнение людей не всегда… правильное. – произнес отец тихо. – У тебя же было свое? До того, как ты испугался?

Я рассеянно кивнул.

– А теперь послушай – я расскажу, как все было на самом деле.

Отец тяжело вздохнул.

– Не оборотень, просто чужак. Человек как все…, но не как все. Человек со страстью и смыслом. Человек страстью и смыслом которого стал лес. Он знал о нем все. Голоса птиц, повадки животных, шум любого дерева. Он знал и однажды… люди стали ему скучны. Такое не прощают. Слухи множились, перерастали в абсурд. Тогда же кто-то плохо отозвался о лесе. Настолько плохо, что человек не выдержал. Не стал терпеть. Не стал раздумывать. Просто поступил, как должен. И убил. Он убил односельчанина и ушел в лес. Он не был несчастлив и не пил ничью кровь. Он защищался, но как видишь… Правым всегда остается большинство. Они ходят друг за другом и не любят тех, кто идет за собой. Запомни это.

Отец вновь тяжело вздохнул и замолчал.

Мы посидели с ним еще немного, после чего он ушел к себе в комнату, а я лег спать.

Оборотня, после этого, я уже не боялся.

На следующий день отец завел разговор об охоте и спросил не хочу ли я как-нибудь сходить в лес вместе с ним. Я конечно же согласился.

В лесу мне понравилось. Точно помню, в какой восторг я приходил, едва замечал какое-нибудь дерево, птицу, или зверька, про которых мне успел рассказать отец.

Сам же он в тот момент, каким-то чудом умудрялся сохранять серьезность, охотно отвечал на мои вопросы, объяснял и показывал.

Так у нас после этого и повелось.

Отцу удавалось выбраться в лес нечасто, но зато он практически каждый раз брал меня с собой.

Конечно я смутно догадывался, что это не настоящая охота, а скорее учеба и отдых, но все равно был счастлив и горд. Сам себе я в то время казался очень умным и внушительным. Таким же, каким считал и отца.

Так прошло два года и уже на мое семилетие отец подарил мне лук. Он был, конечно, немного туговат для меня, но сделан именно под детскую руку.

Позже отец объяснил, что так и планировал изначально и делал оружие «на вырост», потому что знал, как тяжело бывает расставаться с первым луком и хотел, чтобы мне пришлось как можно позже его менять.

Стрелять у меня поначалу выходило плохо: из десятка стрел едва ли одна попадала в мишень. Кроме того, как мне тогда казалось, я слишком быстро уставал, а отец не раз говорил, что занятия с луком этого не терпят и лучше учиться медленнее, но правильно, чем поторопиться, преодолеть усталость и привыкнуть недотягивать, или бросать тетиву.

Так в течение еще двух лет все время, что у меня было свободно уходило на упражнения с луком, разведение разных типов костров и приготовление несложных настоек и мазей по рецептам отца.

Тогда же Фарам начал подтрунивать над моими каждодневными тренировками, но отец каждый раз одергивал его словами: «Мечта есть мечта».

Приближалось мое девятилетие. Я занимался еще более увлеченно и с нетерпением ждал праздника.

К этому времени я уже обзавелся настоящей охотничьей сумкой и вязанками и с уверенностью мог сказать, что знаю о лесе практически все, что знает о нем мой отец.

Все это лишь подогревало мое любопытство. Я знал, что подарок будет связан с охотой, но чем это может быть, как ни думал – догадаться не мог.

Все выяснилось неожиданно. И раньше праздника на два дня.

Был вечер. Я как обычно упражнялся в стрельбе и настолько увлекся, что поначалу даже не заметил, что уже во дворе не один.

Стрелы одна за другой вонзались в уязвимые места мишени. Один глаз. Второй. Сердце. Шея.

Я был доволен. Точность у меня, к тому времени уже была идеальная и я развивал скорость.

– Хорошо. – произнес отец, едва у меня закончились стрелы.

Я вздрогнул и обернулся.

Я действительно не ожидал, что кто-то смотрит и стрелял для себя.

– Ты ведь не знал, что я здесь? – произнес отец наполовину утвердительно.

Я смущенно кивнул.

– Значит, действительно, хорошо. – отец улыбнулся. – Если бы знал – стрелял бы «правильно», а мне было интересно посмотреть, как можешь.

Я вспыхнул.

Отец редко хвалил кого-нибудь и услышать от него «хорошо», я не ожидал. Обычно он ограничивался чем-нибудь вроде: «Неплохо», или «Продолжай. Ты можешь и лучше».

Я хотел было ринуться вытаскивать стрелы, но отец взглядом остановил меня.

– Я не знаю, что тебе подарить. – произнес он смущенно. – Поэтому сам решай. Что ты хочешь?

Я почувствовал разочарование и обиду. Еще бы. Ведь я надеялся, что отец, как и обычно удивит меня, а он… словно признался, что нечем. Что стремиться мне больше не к чему и я действительно знаю все.

– Хочу в лес. – сказал я раздраженно. – Один хочу. Без тебя.

– Один? – отец нахмурился.

Я развернулся и пошел выдергивать стрелы.

Назад я шел медленно.

Я знал, что отец все равно мне откажет и уже злился на себя за глупость. За то, что брякнул подобное раньше времени. Будь мне хотя бы лет десять, тогда…, а так… только зря просьбу потратил.

Больше всего мне в тот момент хотелось отбросить лук и стрелы и куда-нибудь убежать. Хотя бы и в тот же Странный.

Я ждал, что отец откажет мне и предложит что-то свое. Отказаться – будет значить обидеть его, согласиться – делать то, что не интересно. И в том и в другом случае праздник будет испорчен.

Пока я шел до отца я думал примерно так. Глаза я старался не поднимать, потому что не хотел, чтобы он заметил в них слезы.

Отец подождал, пока я подойду ближе и протянул руку.

Я вздохнул и так же молча положил в нее стрелы и лук.

– Ты обиделся, я почувствовал. – произнес отец, взял одну стрелу и вернул мне остальные. – Смотри.

Он поднял лук и выстрелил.

Я с недоверием посмотрел на мишень.

Если бы в то время так выстрелил я – то наверняка бы огорчился.

– Теперь ты понял. – произнес отец и задумчиво опустил лук. – Охота не мое призвание. Поэтому я остановился. И сейчас не знаю, чему тебя больше учить. Ты знаешь все. Остальное может дать только лес.

Я растерялся настолько, что даже забыл про обиду. Просто стоял и бездумно разглядывал мишень.

– Я отпущу тебя. – произнес отец тихо. – Но лишь в том случае, если ты докажешь мне, что я действительно не ошибаюсь.

Он протянул мне лук.

Что-то подсказало мне, что медлить не стоит.

Я знал, куда нужно стрелять и был уверен, что попаду.

Моя рука чуть дрожала, когда я принимал оружие.

Я не имел права промахнуться. Сейчас я не мог проиграть.

Я набросил стрелу, задержал дыхание и прицелился.

Я чувствовал лес. Чувствовал, что этот выстрел единственное, что отделяет меня от него. И от свободы.

Наверняка я целился бы слишком долго, но само мое тело поддержало меня. Едва я почувствовал, что готов, как мои пальцы разжались и стрела полетела в цель.

Я повернулся и взглянул на отца.

Мне не нужно было видеть, куда попал мой выстрел. Мне не нужно было видеть – потому что я и так это знал.

– Хорошо. – произнес отец и чуть склонил голову. – Я так и думал.

Я опустил лук, не удержался и все же взглянул на мишень.

Моя стрела вошла точно в оперение той, что выпустил отец и расщепила ее на две равные половины.

Как я и хотел.

В сборах прошло два дня. И вот, наконец, настал мой день рождения и тот день, когда я впервые пойду на охоту один.

Мы решили, что я выйду ночью, так, чтобы попасть в Странный к утру. На охоту у меня был один день и задерживаться до темноты отец мне накрепко запретил. Кроме того, он настоял на том, чтобы немного меня проводить.

Мы вышли из деревни и отправились в Странный. Отец все это время молчал.

И вот, когда я уже начал думать, как бы намекнуть ему, что дальше меня уже провожать не стоит, он неожиданно остановился.

– Теперь хватит. – произнес он, рассеянно оглянулся на деревню и повернулся ко мне.

Я кивнул.

– Про добычу помнишь? Птицы будет достаточно. – отец нахмурился. – И, смотри, не забудь, что тетива на этом луке звонкая. Гляди, ее лучше отпускай, когда убедишься, что ветер еще шумит.

Я тут же вспыхнул и ответил, что уже не маленький и сам все знаю.

– И еще…– отец нахмурился еще больше. – Я, как-то не подумал сразу, но… В общем, если почувствуешь, что зверь «выбрал» тебя – сразу же уходи. Как бы ни хотелось – не связывайся, понял?

Я посмотрел удивленно. Из последних слов я не понял ровным счетом ничего.

– Есть вещь… – произнес отец нехотя. – Ты пока не знаешь. В общем, это что-то вроде чувства беды. Оно есть у каждого охотника: у некоторых сильнее, у других слабее, не знаю от чего это зависит. Сейчас я чувствую за тебя. Чувствую, что может случиться беда. Поэтому в случае чего – сразу назад, понял?

Я рассеянно кивнул и посмотрел в сторону Странного.

Лес казался обычным и для себя я решил, что отец беспокоится зря.

Меня охватило нетерпение.

– Ну все. – произнес отец, подошел и крепко обнял меня. – Будь осторожен. Соблюдай Закон. И еще вот, держи, поносишь пока.

Он снял с шеи цепочку и осторожно одел на меня.

Точно помню это чувство тяжести и страх, перемешанный с удивлением. Еще бы, ведь на моей шее тогда оказался символ Главы.

– Говорят, каждый луч защищает от чего-то своего. – произнес отец и осторожно помог мне убрать звезду под рубаху. – Семь лучей – семь несчастий. Вдвоем с Ночной Странницей они уж точно тебя защитят.

Я понял, что отказываться бесполезно и тяжело вздохнул.

Мы с отцом простились и я отправился в лес.

В Странный я попал, как раз, с первыми лучами солнца. И поначалу, даже немного растерялся, от окружившей меня красоты.

Лес просыпался. То с одной, то с другой стороны начинали свистеть птицы, кроны деревьев медленно покачивались и все сильнее шумели на ветру.

Я поднял голову к небу и закрыл глаза.

Запах листьев в прохладном воздухе, был каким-то непонятно родным.

Я чувствовал себя так, словно дома и в то же время не дома. Я чувствовал защиту и свободу этого странного дома, в котором не было стен.

Сколько я так простоял, я не знаю. Наверное долго, потому что, когда я открыл глаза лес уже полностью проснулся и теперь выглядел, скорее каким-то радостно-беспокойным. Так, словно радушный хозяин, перед приемом долгожданных гостей.

Я приметил небольшую тропинку между деревьями и пошел по ней.

Спустя некоторое время солнце скрылось за древесными кронами и, когда они покачивались, смешливо бросало лучи. Выглядело это так, словно на землю проливался какой-то солнечный дождь.

Я шел и любовался.

Времени было еще достаточно, поэтому я не спешил.

Вот бы пожить здесь немного, подумал я тогда и даже чуть-чуть позавидовал тому охотнику-оборотню из предания. Но потом быстро спохватился и постарался о подобном не думать.

До этого отец не раз говорил мне, что все начинается с мысли. Хорошей – плохой, не важно. И если ты хочешь или не хочешь чего-нибудь слишком сильно, то рано или поздно, оно произойдет.

Так я постарался отбросить все лишние мысли и просто насладиться охотой.

Я начал было прислушиваться и оглядывать деревья, в поисках подходящей стаи, как неожиданно понял, что с лесом что-то не так.

Деревья-великаны и маленькие кустики рядом, все они замерли и словно изучали меня.

Наступила полнейшая тишина.

Я впервые ощутил, что Странным этот лес назвали не зря.

Не знаю, почему, но мне в тот момент, показалось, что лес принимает какое-то решение. Какое я не знал, но чувствовал, что оно так или иначе связано со мной.

Я остановился и затаил дыхание.

На миг я почувствовал себя так, словно в гостях у кого-то важного, вроде того же шамана, или еще какого-нибудь знакомого моего отца.

Все это продлилось буквально несколько мгновений и так же внезапно прошло.

Налетел ветер. Кроны деревьев закачались и в лес вернулся обычный шум.

До сих пор не понимаю было ли это все на самом деле, или мне, просто, в тот момент, так показалось. Во всяком случае, больше ничего подобного я не встречал.

Подходящую стаю, после этого, я нашел быстро.

Важные, тучные чиры сидели высоко на деревьях и практически сливались с листвой.

Я затаил дыхание и тихо подкрался.

Я, конечно, понимал, что рискую, ведь из птиц на чира охотиться сложнее всего.

Напугаешь хоть одного – без добычи останешься, так, помнится, объяснял мне отец и добавлял, что если охотник может перехитрить чира, то и с любой другой птицей легко справится и что на чирах и проверяется мастерство.

В тот момент во мне боролись два чувства: осторожность и желание похвастаться перед отцом.

В конце концов желание похвастаться победило. И я решил: все или ничего. Если не получится с чиром, развернусь и прямо сейчас отправлюсь домой – вновь тренироваться бесшумно ходить.

Я снял лук и начал подкрадываться еще ближе, так, чтобы стрелять уж наверняка.

Птицы насторожились, словно почувствовали что-то, но пока молчали.

Закон я помнил и не трогал матерей с малышами.

Моей целью стал большой жирный чир, что сидел чуть вдалеке от всех.

Я понял, что это вожак, медленно наложил стрелу и приготовился. Руки у меня чуть дрожали.

На тот момент я был уже уверен, что попаду и как мог молился духам, чтобы остальные птицы сейчас меня не заметили.

Я прицелился, дождался порыва ветра посильнее и спустил тетиву.

Выстрел получился удачный.

Стрела вошла точно в глаз птицы и вожак чиров свалился к моим ногам.

Остальные птицы стаи обиженно закричали, громко захлопали крыльями и начали подниматься в воздух.

Я торопливо забросил лук на плечо и бросился к подстреленной птице.

Чир оказался даже крупнее, чем я думал. Это был настоящий лесной великан среди птиц.

Меня переполнило чувство гордости и восторга и я тут же принялся представлять, как покажу свою добычу отцу.

Я быстро выдернул стрелу и привязал птицу к сумке, так, чтобы удобнее было нести.

Теперь я хотел как можно скорее вернуться. Ведь я был убежден, что едва отец увидит вожака-чира, как сразу же разрешит мне охотиться и дальше и уже когда угодно ходить в лес одному.

Возвращаться шагом мне показалось слишком медленным и я побежал.

Точно помню, как в тот момент билось мое сердце: радостно и в то же время взволнованно.

Тяжелая, из-за птицы, сумка перевешивала меня на одну сторону и сильно колотила по ноге в такт шагам.

Так, я бежал до тех пор, пока не добрался до склона.

Самая короткая тропинка к деревне вела как раз вдоль него.

Я на миг остановился и задумался.

Тропинка была короткая, но опасная и вообще-то отец запретил мне по ней ходить.

Я взглянул на небо, прикинул, сколько буду добираться в обход и тут же почувствовал усталость.

С каждым мигом промедления, сумка с добычей казалась мне все тяжелей.

В конце концов я снова решил рискнуть.

Все равно отец не узнает, подумал я тогда, перевесил сумку на другое плечо и с удвоенным азартом бросился по опасной тропе.

Бежать вдоль склона было тяжело.

Тропинка все время петляла и обрывалась, вязанки скользили, а под листьями то и дело прятались переплетения старых корней.

Я несколько раз довольно сильно запинался и падал.

Так прошло некоторое время и к моему чувству восторга и радости добавилось смутное ощущение беспокойства.

Как ни погляди, но тропинка выглядела обычной, ну или, по крайней мере, не настолько опасной, насколько говорил отец.

Я уже начал было подумывать, что он, возможно, ошибся, как вдруг, неожиданно, на листья прямо передо мной выскочил какой-то зверек.

Помню, что он был небольшой, серый и с длинным хвостом.

Я в нерешительности остановился.

Не знаешь – не подходи, вспомнились мне тут же слова отца.

Зверек заметил меня, ощетинился и зло зашипел.

Я пригляделся и начал медленно отходить.

Щеки и место под шеей у зверька раздулись – на зубах у такого вполне мог быть яд.

Нужно было идти в обход, подумал я тогда.

По спине у меня скатилась капля холодного пота.

Зверек выгнулся и начал медленно подползать ближе.

Дальше я не совсем понял, что произошло, но символ-звезда, которую дал мне отец, словно в один миг налилась тяжестью и сильно потянула меня в сторону.

Я сделал шаг назад, оступился и кубарем полетел со склона.

Катился я долго и до сих пор удивляюсь, как ничего тогда себе не сломал.

В какой-то момент, я видимо все же потерял сознание, потому что, когда пришел в себя, то обнаружил, что лежу на небольшом ровном выступе, возле дерева, а уклон уходит все дальше вниз.

Я осмотрел и ощупал себя, как мог, но кроме огромной шишки на голове и нескольких ссадин так ничего и не нашел.

Сумка и лук лежали неподалеку и единственным, что пропало, оказался как раз вожак чир, которого я подстрелил.

Когда я это понял, то в первый момент едва не заплакал.

Причем самым обидным было то, что винить было некого – я все испортил сам.

Лучше бы вообще не ходил, подумал я тогда, поднялся и вдруг ощутил пустоту.

Точно помню это чувство: холодный страх, который мгновенно сковал все тело, растерянность и непонимание.

Я коснулся рукой шеи и понял, что цепочки на ней больше нет. Как нет и звезды.

Что мне теперь делать я не знал.

Я подвел отца. Подвел и очень сильно подставил.

Глава не должен снимать символ. Неважно почему.

С ужасом я понимал, что любые мои оправдания уже ничего не изменят и в глазах людей отец все равно останется виноват.

Этот символ-звезда очень старый.

Говорят он был выкован первым кузнецом и освящен первым шаманом деревни.

Многие верят, что он защищает деревню от какого-то древнего зла.

Символ для них – это сокровище. И они не простят его потерю просто так.

После того, как я осознал все это, я почему-то разозлился.

Отец не должен был давать мне символ.

Не должен был, но дал.

– Ненавижу. – прошептал я тихо и в тот же миг слезы сами покатились у меня из глаз.

Я поднял голову и понял, что не вернусь домой до тех пор, пока не верну звезду. Пусть даже придется искать всю ночь.

Отец мог запрещать все, что хочет.

Мне было уже все равно.

Помню, как потом я карабкался по склону, оглядывал каждый кустик и зло утирал слезы.

Лес. Лес такой большой, а я маленький, думал я и чувствовал, как с каждым мигом все больше отчаиваюсь. Наказание, которое ждет отца представлялось мне все страшней.

Так наступил вечер.

Вдалеке показалась тропинка с которой я упал.

Я в растерянности остановился.

Что-то подсказывало мне, что сегодня я уже ничего не найду.

Я изо всех сил постарался успокоиться и представить, что все это происходит не со мной.

Пока ты в проблеме – проблема владеет тобой, так, помнится, говорил мне отец и добавлял, что если представить проблему со стороны и дать совет самому себе, то поймешь, что именно тебе нужно делать.

Я поразмыслил немного, решил отложить поиск до утра и развести костер.

В лесу быстро темнело.

Я принялся собирать ветки и слышал, как, одна за другой, смолкают птицы.

Скрип деревьев становился пугающим, а кожей между лопатками я постоянно ощущал на себе чей-то холодный и пристальный взгляд.

Так прошло некоторое время.

Я разжег костер, уселся под дерево и начал бесцельно смотреть на огонь.

Тихое потрескивание пламени успокаивало.

Я думал об отце и о брате. Что они думают сейчас, что чувствуют, волнуются ли обо мне, или нет…

Странно, но в тот момент мне даже как-то не хватало подначек Фарама, пусть даже самых злых.

Помню, как потом я вновь заплакал. Правда уже не от злости, а больше от обиды и страха.

Странно теперь это вспоминать.

Видеть себя плачущим, испуганным ребенком. Беспомощным. Слабым. Одиноким, в огромном лесу.

Да и есть ли он еще во мне, тот ребенок, мелькнула рассеянная мысль.

Ридий остановился.

На листьях, возле небольшого дерева, виднелся четкий отпечаток лапы.

Наступил вечер.

Дождь закончился и сквозь древесные кроны проглянули первые звезды.

След зверя уходил все дальше и дальше в лес.

Горозуб, подумал Ридий. Да еще и, судя по форме когтей, молодой, полный сил самец. Неожиданная удача. Мясо у такого почти не портится и на двоих, Мира с Ризой, его в любом случае хватит надолго. Им ведь сейчас и нужно-то только лишь первое время протянуть…, пока Риза, с его руками, к рыбалке не приловчится. Научить-то его Мир научит, но…, вопрос в том, сколько времени это займет.

Ридий поднял глаза к небу и привычно нашел взглядом яркую звездочку, что расположилась у края небосвода и чуть вдалеке от остальных.

Как всегда ты путешествуешь, и как всегда одна, мелькнула рассеянная мысль. Ночная странница – подходящее имя для звезды, что появляется на одном конце неба, а исчезает уже на другом. Хотя…, это имя больше тайное. Известное лишь охотникам. И лишь охотники имеют право называть тебя так. Для остальных же ты просто звезда, не более. Одна из многих.

Ридий вздохнул и поправил ремешок наплечной сумки.

Лес тихо шумел. В прохладном воздухе разливался запах сырости и прелой листвы.

Первая охота, подумал Ридий. Потерянный символ главы. Момент, когда я – еще девятилетний мальчишка, сидел и плакал у костра. Что чувствовал в этот момент Странный? И чувствовал ли он хоть что-то? Лес, который сам выбирает людей… Остается ли до конца человеком тот, кто прошел его поединок? Я задавал себе эти вопросы множество раз. Я думал… и ответа я не нашел.

Тот вечер я помню до сих пор.

Помню, как я сидел тогда и смотрел на огонь, а по щекам у меня, сами собой, катились слезы.

Если бы…, думал я снова и снова. Если бы…, если бы…, если бы…

В тот миг меня захлестнуло отчаяние и я был уверен, что символ мне уже не найти.

Пламя костра дрожало и колыхалось от ветра, тени деревьев плясали, а в лесу с каждым мигом становилось все тише… и все страшней.

Так прошло некоторое время и в какой-то момент я вновь ощутил на себе чей-то холодный и пристальный взгляд.

Меня изучали. Я чувствовал.

Точно помню тот миг, когда я вытер слезы и поднял глаза на тропу.

Он уже был там. Зверь. Хищник Странного, подобных которому я еще не встречал.

Стрелять бесполезно, понял я сразу и растерянно взглянул на лук.

Зверь был огромным, но вместе с тем, каким-то неуловимо гибким. Что-то подсказывало мне, что даже если я сейчас выстрелю, то в лучшем случае, лишь подраню его и сильно его разозлю.

Огонь, подумал я в тот миг с надеждой. Все звери боятся огня.

Я поднялся и нерешительно вытащил из костра одну из горящих палок.

Зверь взглянул на меня, остановился и негромко зарычал. По лесу прокатился тихий шорох.

Не знаю почему, но в тот миг мне показалось, что зверь, словно спросил что-то у леса… и Странный ему ответил.

Зверь шагнул ближе и я заметил, как на его груди что-то блеснуло.

Я замер и опустил палку.

Точно помню свое непонимание и растерянность в тот миг: звезда главы, то самое сокровище, что я потерял, сейчас была на шее этого странного зверя.

Что же делать, подумал я в отчаянии и заметил, что с лесом вновь что-то не так.

Странный притих и словно замер в ожидании чего-то.

Зверь же медленно приближался и смотрел на меня прямо сквозь огонь.

Он не боится, понял я и почувствовал какую-то нереальность.

В тот миг я уже жалел, что не выстрелил, когда у меня была возможность.

Сейчас я уже мог просто не успеть схватить лук.

Зверь остановился лишь когда подошел к костру вплотную.

Теперь нас разделял лишь огонь.

– Что тебе нужно? – прошептал я и ощутил бессилье.

Зверь взглянул мне прямо в глаза и легонько покачал головой.

Я вздрогнул.

В тот миг у меня в душе словно все перевернулось.

Зверь не моргал и не отводил глаз.

Он просто смотрел мне в душу.

Он просто смотрел в меня.

Тогда же я впервые заметил, что его шерсть, вместе со звездами, понемногу начинает мерцать.

Я хотел отвести глаза, хотел зажмуриться…, но почему-то не мог.

Ярость и мощь. Власть и энергия. Справедливость. Все это я прочел в его взгляде лишь за миг.

Это не зверь, понял я тогда. В обличии хищника передо мной стоял Сам Странный.

Убитая мной птица. Вожак Чир. Вот причина, по которой он был здесь.

Как охотник Странного, я имел право убить в нем птицу, как обычный человек – нет.

Но… я не был охотником. Когда я взглянул в глаза леса, я это понял.

Я пришел туда, куда не должен был приходить человек.

Поэтому... все было правильно.

Не знаю, как это объяснить, но…, я понял, что если лес сейчас меня не примет, то и сам он, и вместе с ним все до единого животного Странного возненавидят меня и станут считать врагом.

Об охоте в Странном, после этого, мне конечно же можно будет забыть.

– Что я должен сделать? – спросил я напрямую.

Зверь покачал головой.

Он стоял и просто любовался пламенем.

В тот миг я почувствовал, что он не воспринимает меня всерьез.

Я растерялся.

Зверь, который должен был решить, могу ли я стать охотником, отказал мне… Вот так. Просто.

Я почувствовал, как мой страх вытесняет какое-то смутное раздражение.

– Что я должен сделать? – повторил я.

Зверь недовольно отвлекся от пламени и вновь посмотрел на меня.

В тот миг в глубине его глаз зарождался огонь.

Как бы то ни было, но он ответил мне. По его взгляду я понял, зачем он пришел.

Мечта, подумал я и взглянул на палку в своей руке.

Огонь на ней, к этому времени, уже почти погас.

Я ощутил холод.

Я понял, что еще немного… и охотником мне не стать.

– Мечта есть мечта. – прошептал я тихо, взглянул в глаза зверя и опустил палку в огонь.

Зверь посмотрел неодобрительно и негромко зарычал.

По спине у меня пробежал холодок.

Напади и умрешь, слышалось в этом рыке.

В тот же миг я понял, что если мы станем драться, то в живых останется лишь один.

Зверь вздохнул и мотнул головой в сторону тропы.

Жест было понять несложно.

Уходи, говорил он мне. Уходи сейчас и я тебя не трону.

Я указал на символ на его груди и покачал головой.

Моя мечта стать охотником была лишь одной из причин, по которой я решил остаться.

Об ответственности я тоже помнил. И я не мог подвести отца.

Зверь ощетинился и в тот же миг его шерсть словно бы замерцала ярче.

В глубине черных глаз яростно полыхнул огонь.

Зверь лапой снял с шеи символ и небрежно бросил мне.

Я растерялся. Чего-чего, а подобного я не ожидал.

Что-то подсказало мне, что лучше не медлить.

Я неловко наклонился, поднял символ и бережно уложил в сумку.

В глубине глаз зверя я видел разочарование и боль.

Уходи, сказал он мне безмолвно. Уходи… и не смей возвращаться. Это не твой лес… и ты слишком слаб для него.

В какой-то миг я понял, что он едва сдерживается…, а еще я понял, что он вот-вот может уйти сам.

Я взглянул на палку в своей руке и заметил, что она разгорается.

Не знаю почему, но в тот миг мне показалось, что вместе с ней разгорается и моя душа.

Зверь отвернулся и сделал шаг в сторону.

Он еще не понял, что я не мог его отпустить.

– Я не уйду! – крикнул я и ударил палкой в костер, так, чтобы в небо взвились искры. – Ты слышишь меня, я не уйду!

Зверь остановился и медленно повернулся ко мне.

Мы равны, подумал я почему-то.

Зверь был больше меня и сильнее, но…, он «выбрал» меня – я почувствовал. Я почувствовал даже больше. Я почувствовал, что и я «выбрал» его.

– Я не уйду. – повторил я и резко взмахнул палкой.

По древесным кронам прокатился легкий шепоток.

Зверь обвел лес глазами и удивленно взглянул на меня.

В тот миг я почувствовал, что он словно растерян. Словно все еще сомневается: драться, или не драться со мной.

Зверь, одним огромным прыжком, отскочил в сторону, зло сузил глаза и ударил лапой первое подвернувшееся дерево. На него он в этот миг даже не смотрел.

Донесся протяжный хруст и дерево рухнуло.

Удар был настолько сильным и быстрым, что когти зверя разрубили ствол пополам.

Тогда же я понял, что он предупредил меня в последний раз.

Я призывно взмахнул палкой.

Пламя взревело. На землю сверкающим потоком хлынули искры.

Другой рукой я достал нож.

Зверь должен был увидеть, что я не собираюсь отступать.

Неуверенность в глазах зверя сменилась пониманием.

Он коротко, едва заметно кивнул.

В тот миг мы оба с ним поняли, что обратной дороги нет.

Шерсть зверя вспыхнула еще ярче, он зарычал, оскалился и резко бросился на меня, прямо сквозь огонь.

Я едва успел увернуться.

Он слишком быстрый, мелькнула у меня тревожная мысль.

Сейчас зверь казался мне лишь мерцающим потоком света.

Я понял, что победить я могу лишь хитростью.

В голове у меня лихорадочно сложился план.

Я увернулся от следующего прыжка зверя, схватил флягу с водой и торопливо бросил в костер.

Спустя еще миг все звуки заглушило шипение, в ночное небо поднялись клубы белого пара.

Я скрылся за ними и стремглав бросился в лес.

В тот миг мне нужно было лишь совсем немного времени.

Зверь позади раздраженно взревел.

Сильный, быстрый и яростный.

Он не поддавался мне. Считал равным.

Не знаю почему, но тогда мне казалось, что он так же как и я не был уверен, что победит.

Помню, как потом я бежал и слышал в ушах стук своего сердца.

Ножом, я сбивал с палки пламя и как мог заострял ее.

Для моего плана мне нужен был кол и достаточно глубокая и незаметная яма среди корней.

До сих пор я не могу понять: повезло мне тогда или нет.

Я нашел подходящую яму слишком быстро. Когда еще не был готов.

Время… В тот миг время решало все.

Помню, как я стоял возле ямы и торопливо заострял палку. Руки у меня дрожали.

План, что я придумал, мог рухнуть в любой момент.

Еще спустя миг я уже слышал неподалеку тяжелые шаги зверя.

Он вот-вот должен был почуять меня.

Я прищурился, совсем, как мой противник недавно.

В душе у меня смешались страх… и почему-то, какой-то азарт.

С тех же самых пор я не могу избавиться от этой привычки: щурить глаза, когда задумываюсь, сильно раздражен, или злюсь.

Один шанс, думал я в тот миг. Всего лишь один.

Тогда мне повезло и я все же успел.

Я воткнул тупой конец кола в дно ямы и встал прямо перед ней.

Теперь мне оставалось лишь разозлить зверя, а после надеяться, что он постарается свалить меня на землю и не станет хитрить.

Помню, как я стоял тогда перед ямой и изо всех сил прислушивался.

Спиной я ощущал острие своего кола.

Я понимал, что он спрятан там, в яме…, но все же почему-то ощущал его.

Что случится, если я не успею, я знал.

Спустя еще какой-то миг из-за деревьев выскочил зверь.

Я растерялся.

Не знаю, как это объяснить, но… тогда я заметил, что мой противник, словно бы стал быстрей.

Сейчас он был прекрасен.

Свечение, что шло от его шерсти стало ярко белым и когда он двигался, то казался живой молнией. Вспышкой белого огня.

У меня перехватило дыхание.

Я понял, что могу не успеть.

Зверь остановился и пристально взглянул на меня.

В его глазах я заметил удивление.

Зверь медлил. Он словно бы заподозрил что-то.

Я приготовился и выставил нож.

Так, некоторое время мы просто стояли и изучали друг друга: я прикидывал – успею ли увернуться, зверь – стоит ли нападать.

В конце концов я начал действовать первым.

Мне нужно было разозлить зверя. Мне нужно было, чтобы он напал.

Я взмахнул ножом и насмешливо прищурился.

Зверь раздраженно зарычал и прищурился вместе со мной.

Тогда же я понял, что огонь в его глазах не был отражением. Он жил в них.

И сейчас он вспыхнул так неистово, как никогда.

Зверь бросился и за несколько огромных прыжков начал набирать скорость.

Деревья Странного закачались, так, словно за ним шел ураган.

Один, второй, третий, лихорадочно считал я.

Я понял, что мой противник, как и я, поставил все на один удар.

Потом время для меня, словно замедлилось.

Зверь был совсем близко и сделал свой последний прыжок.

Шанс, подумал я и изо всех сил рванулся в сторону.

Тогда я почти успел…

Зверь промахнулся, но он все же зацепил меня.

Резкий удар отбросил меня на землю.

В бок мне словно одновременно впились сразу несколько острых ножей.

Я упал на листья и почти сразу же услышал дикий рев.

Ловушка сработала: зверь не заметил ямы и всем весом рухнул прямо на приготовленный кол.

Я победил, подумал я рассеянно, у меня закружилась голова и я потерял сознание.

Первым, что я увидел, когда очнулся, были звезды.

Огромные, яркие…

Они встревожено перемигивались, так, будто бы спорили о чем-то.

Не знаю почему, но в тот миг мне показалось, что они словно наблюдают за мной.

Я осторожно попробовал шевельнуться, но тут же почувствовал, как в боку у меня вспыхнула боль.

У меня вновь закружилась голова и перехватило дыхание.

Тогда же я понял, что моя рана серьезнее, чем я ожидал.

Я не вернусь домой, подумал я почему-то. Я прошел поединок, но… я не вернусь домой.

Лес вокруг был спокойным и каким-то слегка печальным.

Кроны деревьев чуть заметно покачивались, так, словно он утешал меня.

Помню, как потом я все же приподнялся, оторвал от рубахи рукав и как мог перетянул рану.

Я понимал, что, скорее всего, лишь продлеваю свои мучения, но и сдаться, вот так, просто, не мог.

Кроме того…, я все еще не мог понять решения леса.

Принял ли он мою победу?

Была ли честной моя хитрость с колом?

Я вновь улегся на листья и стал бесцельно смотреть в небо.

Почему-то кровь из раны останавливалась, когда я вот так лежал…

Я думал о своем недавнем противнике.

Он ведь и действительно не поддавался мне.

Всего один его удар едва не закончил поединок.

Зверь целился мне прямо в сердце.

Он не хотел мучить меня.

Что случилось потом, я не совсем понимаю до сих пор.

Просто…, в какой-то миг, свет звезд изменился.

Он…, словно стал ощутимым.

Я лежал и чувствовал, как он обнимает меня.

Странно, но в тот миг я чувствовал от него тепло, как от солнца.

Тогда я не задумывался, что этого «не может быть».

Мне просто было хорошо, вот и все.

Я наслаждался этим странным светом.

Помню, как потом я нашел глазами Ночную странницу.

Не знаю, почему я это сделал.

Просто…, в тот миг, мне почему-то показалось, что все дело именно в ней.

Что она, единственная из всех звезд, может слышать человека.

Что она… живая.

Что я могу поговорить с ней.

Я осторожно поднял руку и помахал звезде.

И…, тогда мне показалось, что она мне подмигнула.

Ее сияние изменилось.

Причем изменилось настолько, что в тот миг я даже сначала не поверил своим глазам.

Ночная странница… становилась радужной.

Ее лучи все больше и больше набирали цвет.

Я почувствовал, как от восторга у меня перехватило дыхание.

То, что я видел… было прекрасным.

Это ночное небо… и эта радужная звезда.

Тепло, которое шло от звездного света, усилилось.

Во все стороны от Странницы начали расходиться едва заметные радужные круги.

– Просыпайтесь! – услышал я ее тихий голос. – Просыпайтесь… и помогите мне!

Я, конечно, не был уверен, что звезда сказала именно это…, но в тот миг мне показалось так.

Голос звезды был, каким-то, одновременно сильным и слабым.

Он звучал едва слышно, но почему-то я был уверен, что в Странном его сейчас слышат все.

Я прислушался к тому, как говорила Странница и понял, что она словно чего-то ждет.

Я взглянул на остальные звезды.

Те из них, которых уже коснулись радужные круги, пробуждались.

Они начинали тихонько повторять слова Странницы и перенимали у нее, какой-то один цвет.

Сама же Странница говорила все чище, выше и протяжнее и, в какой-то миг я понял, что она поет.

Она сияла все ярче и ее слова все больше и больше набирали мощь.

В тот миг они словно звучали над лесом.

Словно, каким-то образом, объединяли его.

Я до сих пор не знаю, о чем была та песня, но…, мне почему-то кажется, что это была песнь леса.

Песнь Странного.

Та, в которой и не должно было быть слов.

Звук, который поймет любое животное, любое дерево, любая птица в лесу… – вот чем она была.

Единый мотив все время повторялся, но в него вплетались все новые и новые нити: звезды, которые уже проснулись, подпевали Страннице.

Они медленно разгорались красным, зеленым, синим…

Так, словно она разжигала их.

Помню, как потом я с удивлением заметил, что лес, вокруг меня, словно ожил.

Деревья приосанились и словно бы стали выше.

Мелкие зверьки, которые обычно прятались, сейчас выходили из-за них и заворожено смотрели вверх.

Ссоры между друг другом ими были, похоже, на время забыты.

Они просто стояли и слушали эту странную песню вместе со мной.

Сколько это все продолжалось я не знаю, но потом, в какой-то миг, я услышал, что песня изменилась.

Она вдруг зазвучала неправильно, стала отдавать фальшью и постепенно терять всю свою красоту.

Я прислушался и понял, что в нее вмешался чей-то тихий стон.

Не узнать этот голос я просто не мог.

Зверь. Мой недавний противник.

Он был еще жив и сейчас тихо плакал я яме.

Там, под землей.

В его стоне я слышал отчаяние.

Он знал, что ему не выбраться и он знал, что он скоро умрет.

Я вижу звезды, а он нет, подумал я растерянно.

Не знаю почему, но в тот миг я отчаянно захотел, чтобы свет звезд согрел и его.

Ведь…, песнь леса не будет полной, если хотя бы один зверь ее не услышит.

Небо разноцветных звезд не будет полным, если его не увидят все.

Я должен, понял я в тот миг.

Я должен был достать зверя из ямы, иначе…

Что может случиться иначе, я просто не знал.

Я взглянул на Странницу и на остальные звезды.

Они по прежнему ничего не замечали и самозабвенно продолжали петь.

– Прекрати. – крикнул я зло. – Прекрати! Ты разве не видишь, что он не слышит тебя?!

В тот же миг сияние звезды вздрогнуло и ее песнь растерянно прервалась.

Странница смутилась и… я понял, что она дала мне время.

Я неловко кивнул ей, рывком поднялся и шагнул к яме.

По всему телу у меня прокатывались волны боли и держаться мне помогала лишь злость.

В тот миг я отчаянно молил духов, чтобы они дали мне хотя бы какое-то время.

Я почувствовал, что моя рана вновь открылась, но мне было уже все равно.

Я остановился возле ямы.

Мне нужно было понять, чего ждать.

Зверь, с видимым усилием, поднял голову и взглянул на меня.

В его глазах я видел лишь надежду… и я все же решил рискнуть.

Я осторожно спустился в яму и осмотрел зверя.

С первого взгляда я понял, что его рана смертельна.

Кол пробил его тело насквозь, прямо возле живота.

Странно было уже то, что зверь до сих пор еще жив.

Выдергивать кол я побоялся и просто надрубил его ножом и сломал, с обеих сторон.

Зверь же все это время вел себя безучастно.

Не знаю почему, но в тот миг мне показалось, что он словно чего-то ждал.

Сейчас, подумал я. Потерпи еще чуть-чуть.

Но…, уже в тот миг я понял, что могу не успеть достать его из ямы.

Я не успею и он умрет прямо так.

Умрет не увидев звезды.

Умрет под землей.

Я не знаю, как это объяснить, но… он не был моим врагом.

Звезды, повторял я снова и снова. Он должен увидеть звезды.

Я тащил его из ямы и надеялся на несбыточное.

В тот миг мне почему-то казалось, что едва зверь увидит звезды, как его раны затянутся… и он просто уйдет.

Где-то в глубине души я знал, что этого не случится, но…

В сердце я ощущал отчаяние и боль.

Я взглянул на небо.

Ночная Странница, в тот миг, словно вспыхнула ярче.

– Пожалуйста. – прошептал я. – Пожалуйста…

И в тот миг мне словно кто-то прибавил сил.

Я вытащил зверя из ямы, бережно уложил на листву и повернул его голову к небу.

Это было все, что я мог дня него сделать в тот миг.

У меня вновь закружилась голова и перехватило дыхание.

Я оперся о дерево и осторожно присел на землю, прямо рядом с ним.

В тот миг я понимал, что если сейчас лягу, то уже не смогу встать.

Я взглянул на Странницу.

Я ожидал, что ее песнь продолжится, но… звезда словно чего-то ждала.

И вместе с ней ждали и все остальные звезды.

Они по прежнему были радужными, но сейчас мерцали так, словно бы растерянно перемигивались.

Решение леса, подумал я внезапно.

И также внезапно я понял все.

До этого лес утешал меня, но то, что я мог умереть здесь было ни при чем.

Странный утешал меня, как проигравшего.

Как того, кто не добился мечты.

Он… не принял… мою победу.

И… он не признал меня.

Я обвел взглядом животных, которые собрались вокруг, но они лишь отступали за деревья, прятались, или просто отводили глаза.

По лесу прокатился легкий ветерок и кроны вновь замерли в непреклонном молчании.

Лес не собирался уступать.

Мне же лишь оставалось смириться.

Даже сейчас я помню свои чувства в тот миг.

Обида, непонимание и злость.

Я перевел глаза и взглянул на своего бывшего противника.

Не знаю почему, но в тот миг я подумал, что быть может он единственный из всех, кто сможет меня понять.

Шерсть зверя слегка засветилась, когда он поймал мой взгляд.

Он поднял голову, взглянул на деревья и что-то тихо им прорычал.

Почти в тот же миг вокруг нас с ним образовалось пустое пространство.

Все животные, которые стояли неподалеку, отступили на несколько шагов назад.

В голосе зверя звучала неприкрытая угроза.

Я почувствовал, что он сказал лесу что-то запретное.

Что-то такое, что никак нельзя было говорить.

Кроме того я почувствовал, что он предложил ему что-то и словно напомнил этим, какой-то забытый закон.

По древесным кронам пробежал легкий ветерок, который быстро перерастал в самый настоящий гул.

Деревья зашатались, словно бы от бессильной ярости.

Я почувствовал, что Странный изо всех сил что-то пытается зверю доказать.

Но зверь лишь зло рыкнул и устало показал головой.

В тот миг его шерсть снова слегка засветилась.

Я поглядел на Странницу.

Сейчас она выглядела какой-то удивленной и словно слегка печальной.

Она ничего не сказала, но…, в какой-то момент, они словно переглянулись с лесом… и я понял, что своим молчанием, она приняла сторону зверя, потому что в этот момент лес отступил.

По глазам зверя я понял, что он пытается сделать.

Я пересел к нему ближе, помог ему поднять голову и положить ее себе на колени.

Зверь же все это время смотрел мне прямо в глаза.

Не знаю почему, но от его взгляда у меня возникало ощущение, что он словно хочет передать мне что-то.

Потом он вдруг поднял лапу и положил ее мне на грудь.

Она слегка подрагивала в такт его дыханию и была огромной, горячей и тяжелой.

Я почувствовал, как зверь чуть-чуть подвинул ее и понял, что сейчас он нашел ей мое сердце.

Странно, но в тот миг это почему-то совершенно не удивило и не испугало меня.

Я же в свою очередь тоже положил ладонь ему на грудь.

В тот миг я словно почувствовал, что так будет правильно.

Что сейчас я должен повторять все за ним.

Иначе… ничего не случится.

Зверь слегка кивнул мне, взглянул на небо и что-то тихо прорычал звезде и возможно лесу.

В его голосе я расслышал какую-то потаенную грусть и на миг мне почему-то показалось, что он с ними прощается…

Помню, как тогда я вздрогнул и торопливо отогнал от себя эту мысль.

О плохом нельзя думать, ведь подобное тянет подобное…

Под своей ладонью я ощущал глухие, мощные удары.

Сердце зверя билось ровно и четко.

Оно было совсем не таким, как мое…

Я растерянно прислушался и взглянул в глаза зверю.

Но… его взгляд был спокоен и словно говорил мне, чтобы теперь я ничего не боялся.

Наверное он так и не понял в тот миг, что боялся я за него…

Спустя же еще какое-то время, Странница вновь запела.

Сначала тихо, а потом все громче и громче.

И тогда же с неба вдруг ударил ослепительный, радужный свет.

В тот миг я понял, что песнь, которую я слышал до этого, была лишь робким началом.

И еще я понял, что теперь Странница поет лишь для нас двоих.

В какой-то миг свет звезд вдруг вновь стал ощутимым, но на сей раз совсем по другому.

Я слышал, как яростно зашуршали кроны.

Так, как будто в лесу вдруг пошел сильный дождь.

Я смотрел в глаза зверя и словно погружался в них все глубже.

Я видел его душу и знал, что и он сейчас видит мою.

Тогда мы с ним словно были каким-то образом связаны.

В тот миг я уже даже не был уверен, что я до конца человек, потому что… я слышал этот звездный дождь и где-то, в глубине души, я чувствовал себя… зверем.

Спустя же еще какое-то время моя боль понемногу начала утихать.

Не знаю, как все это объяснить, но…, тогда я просто понял, что зверь, вместе со Странницей сейчас лечат меня этим странным светом.

Но…, ведь сам-то зверь тоже едва ли не умирал.

Я ощутил растерянность.

Мои раны затягивались, а зверь на глазах слабел.

Его шерсть и глаза вновь начали светиться, но я видел, что теперь это почему-то причиняет ему боль.

Он забирал звездный свет, пропускал его через себя и по капле отдавал мне.

Если выразить это словами, то получится, что он своей душой согревал мою душу.

Я хотел отказаться, хотел сказать, чтобы он потратил этот свет на себя, но чувствовал, что не могу.

Я чувствовал, что обижу зверя, если сейчас не приму его дар…, поэтому я молчал.

По его глазам я видел, что он боится не самой смерти.

Он спешил.

Он боялся умереть до того, как передаст мне что-то.

И он тратил последние силы на то, чтобы сделать это скорей.

Так, прошло еще сколько-то времени.

Сколько точно я не знаю, потому что тогда я уже окончательно потерял ему счет.

Я пришел в себя только тогда, когда понял, что свет звезд кончается, а песнь Странницы понемногу начинает затихать.

В тот миг я все же не выдержал, оторвал взгляд от глаз зверя и взглянул на небо.

Звезды гасли, но даже сейчас, я чувствовал, что они ослепляют меня.

Моя душа бы просто сгорела, если бы я попытался сам лечиться этим звездным светом.

Когда я понял это, я вздрогнул и с усилием опустил глаза.

Странно, но в тот миг мне почему-то показалось, что зверь мне слегка улыбнулся.

Даже сейчас я думаю, что тогда он не стал мне мешать смотреть на звезды, чтобы я все понял сам.

Помню, как потом в лесу вдруг поднялся обычный шум.

Животные, которые до этого собрались на полянке, медленно расходились.

На небо из них уже почти никто не смотрел.

Зверь снял лапу с моей груди и устало прикрыл глаза.

В тот миг у меня возникло какое-то неприятное чувство.

Я понял, что зверь тоже больше не хочет смотреть на небо… и это испугало меня.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я растерянно прислушался к своему телу.

Зверь убрал лапу, а значит ко мне вот-вот должна была вернуться и боль.

Я на несколько мгновений задержал дыхание, а потом осторожно глубоко вздохнул.

Мое сердце забилось чаще, но… ожидаемой боли не было.

Кроме того, в тот миг, я напротив ощутил невероятный прилив сил.

Не знаю, как все это объяснить, но…, мое тело…, оно словно обновилось.

Затянулись все раны и даже все шрамы, которые я получал до этого.

Сейчас я чувствовал себя здоровым, как никогда.

Я с надеждой взглянул на зверя.

Он помог мне, а значит теперь он должен был также вылечиться и сам.

Я знал, что мне нужно домой, но не хотел уходить, пока он не вылечится.

Мне казалось, что будет нечестно, бросить его вот так.

Но…, шло время и ничего не менялось…

И лишь в лесу становилось все темней.

Помню, как потом я все же решился и осторожно взглянул вверх.

Звезды по прежнему были радужными, но уже не ослепляли меня.

Сейчас их свет стал каким-то слабым и словно тусклым.

Я уже даже не был уверен, что он теперь сможет лечить.

По спине у меня пробежал холодок.

Я торопливо оторвал взгляд от неба и потряс зверя за лапу.

Нам нужно было спешить.

Зверь слегка приоткрыл глаза, но сделал это с видимым усилием и неохотой.

– Зачем ты будишь меня? – читалось в его сонном взгляде.

Я понял, что все, что он сейчас хочет – это покой.

– Свет… кончается. – произнес я тихо, хотя в тот миг мне больше всего хотелось кричать.

Зверь поглядел на небо.

Звезды, которые были дальше всего от Странницы, медленно теряли цвет.

Я вернул руку на грудь зверя и привычно нашел ладонью его сердце.

Тогда мне почему-то казалось, что все должно произойти примерно также, как в прошлый раз.

Зверь поглядел мне в глаза и устало покачал головой.

– Я знаю. – сказал он мне этим безмолвно. – Я знаю.

Зверь был спокоен и я тоже немного успокоился.

Не знаю, как все это объяснить, но…, в тот миг, я словно почувствовал, что он не допустит ничего плохого.

Тогда же я впервые понял, что этот зверь намного старше меня.

Я растерянно прислушался к ударам его сердца.

Он не мог обмануть меня сейчас… и, как бы грозно он ни выглядел, я чувствовал, что он слабеет.

Спустя же еще какое-то время, он что-то тихо и недовольно мне прорычал.

Я почувствовал, что он прощается.

– Иди. – говорил он мне. – Иди и за меня не тревожься.

Я взглянул на его раны и лишь покачал головой.

Как бы то ни было, а бросать его вот так, я не собирался.

Перед тем, как уйти, я хотел убедиться, что с ним точно все будет в порядке.

Зверь устало и обреченно вздохнул.

Видимо тогда он все же понял, что спорить со мной бесполезно.

Странно, но в тот миг я почувствовал, что он словно тоже за меня волнуется.

Он вел себя так, словно понимал, что мне нужно домой.

Словно чувствовал, что у меня там есть кто-то, кто сейчас обо мне беспокоится.

Я свободной рукой поднял его лапу и положил ее себе на грудь.

Свет звезд кончался и нам давно было пора приступать к ритуалу.

Зверь поглядел на меня укоризненно, но промолчал и лишь подчинился.

Лес же вокруг нас, в тот миг, словно о чем-то размышлял.

– Торопись… – услышал я вдруг в его тихом шелесте.

Деревья слегка закачались и затрепетали.

В тот миг я все понял.

Торопиться мне нужно было потому что лишь вместе свет звезд что-то может.

Лишь радуга может исцелять.

Что мне делать, подумал я растерянно и с надеждой взглянул в глаза зверя.

Не знаю почему, но в тот миг мне показалось, что только в них я смогу увидеть ответ.

Я сосредоточился и попытался вспомнить, что именно зверь делал, когда он меня лечил.

– Торопись… – донеслось вдруг вновь тихое.

Кроны деревьев зашелестели тревожнее и я понял, что времени у меня не остается совсем.

– Помоги мне. Скорее. – я отчаянно прижал лапу зверя к своей груди.

Он должен был сказать, должен был как-то объяснить мне, что именно мне нужно делать.

Я помнил лишь песню и то, как он тогда смотрел мне в глаза.

– Ты не сможешь. – зверь устало моргнул и вдруг поглядел на небо.

В отражении его глаз в тот миг я увидел, как на нем погасла первая звезда.

Я ощутил боль и беспомощность.

Зверь сдался.

Он знал, что умирает, но не хотел подставлять меня.

Я чувствовал, что он может меня научить, но боится, что я не справлюсь.

По лесу прокатился легкий ветерок и зверь насторожился.

Я понял, что Странный в чем-то пытается его убедить.

Зверь зарычал и вдруг рывком убрал с моей груди свою лапу.

Я удивленно оглянулся.

В тот миг мне показалось, что дерево, которое стояло неподалеку, слегка наклонилось ко мне.

– Раствориссссь…– услышал я вдруг в тихом шелесте его кроны. – Раствориссссь и сссстань мной… Сможешшшшь… Ты сможешшшшь…

Я взглянул на небо и вдруг понял, что опоздал.

Большинство звезд на нем уже стали обычными.

Радужной же все еще оставалась лишь сама Странница и от силы два, или может три десятка, из них.

– Подождите. – прошептал я в отчаянии.

Я чувствовал, что почти понял, что имел в виду лес.

Но… звезды гасли…

Гасли зеленые, красные, синие…

Я умолял, но они меня не слушали.

Они просто гасли… одна за другой.

Странница, подумал я тогда с надеждой и глазами нашел звезду.

В тот миг она уже тоже медленно начала гаснуть.

– Пожалуйста. – прошептал я одними губами. – Пожалуйста.

И в тот миг Странница услышала меня.

Ее сияние колыхнулось, так, словно звезда смутилась.

Я почувствовал, что она не ожидала, что я обращусь к ней.

– Хорошо, я попробую. – сказала она мне неуверенно.

Ее радужный свет дрожал.

Странница попыталась вобрать в себя всю радугу.

Пыталась мерцать то одним светом, то другим, но…, она осталась без поддержки и ей не хватало сил…

Помню, как потом в какой-то миг она словно бы на мгновение вспыхнула ярче… и почти сразу же вслед за этим она тоже начала угасать.

– Прости. – увидел я в этой отчаянной вспышке. – Прости, но… я не могу больше…

Странница гасла.

Ее свет падал каплями…, словно бессильные слезы…

Звезда понимала, что ничего не сможет одна.

Я нащупал лапу зверя и вновь с силой прижал ее к своей груди.

Странно, но в тот миг он почему-то мне даже не сопротивлялся.

В моей душе словно пробудилось что-то.

Я тоже часть леса, подумал я вдруг. И я имею право на его силу.

Я выбрал каплю света неподалеку, отбросил остатки сомнений и потянулся к ней всей душой.

Мое сердце пронзила резкая боль.

Я почувствовал, как свет в меня входит.

У меня вдруг закружилась голова и перехватило дыхание.

Это чувство…, я не смогу объяснить.

Восторг, высота и могущество.

В тот миг я ощущал себя самым сильным в этом лесу.

Спустя же еще какое-то время, мое тело словно стало изнутри нагреваться.

Я взглянул в глаза зверю и вдруг понял, что он смотрит на меня с удивлением и словно с какой-то затаенной гордостью.

Наверное так бы мог смотреть отец, который наблюдает за тем, как его ребенок только-только сам поднялся на ноги и сделал свой первый шаг.

Кроме того…, я заметил, как вдруг замолчал и сам лес.

Я взглянул на свои руки.

Наверное тогда я просто хотел убедиться, что все это происходит со мной.

Моя кожа светилась. Точно также, как до этого у зверя светилась шерсть.

Пусть я не мог собирать свет, но я мог собирать его капли.

В тот миг мне оставалось лишь надеяться, что это тоже сможет помочь.

Я прислушался к тихим ударам сердца зверя у себя под ладонью.

Не знаю почему, но в тот миг я словно, каким-то образом, ощутил его боль, как свою.

Я приказал всему свету, который я собрал, перейти ко мне в ладонь, а с нее зверю в сердце и в раны.

Мне казалось, что дальше уже свет должен будет обо всем позаботиться сам.

Помню, как потом зверь мне слегка улыбнулся.

Я заметил, что ему стало чуть-чуть легче дышать.

Но…, свет растворился в его теле, а его раны так и не затянулись…

Одной капли здесь явно было недостаточно… и я стал носить ему их еще и еще.

Так, прошло некоторое время и свет начал кончаться уже полностью.

Капли рассеивались, некоторые уже даже не долетали до земли.

Странница становилась все тусклей.

Ее мерцание подрагивало и в какой-то миг мне вообще показалось, что еще немного и она погаснет совсем.

Но…, так не случилось.

Упала последняя капля света и Странница стала обычной.

Я не справился и мне нужно было это признать.

По лесу прокатился тихий шорох.

Деревья перешептывались и я чувствовал, что все они сейчас глядят на меня.

Я же в тот миг отчаянно пытался заставить себя посмотреть в глаза зверю.

Ведь…, он поверил мне, а я не справился…

Я подвел его… и спасти его я не смог.

– Прости. – прошептал я тихо и отнял от своей груди его лапу.

Зверь должен был понять, что все кончилось.

Что я больше не смогу дать ему свет.

Когда надежды уже нет – нельзя обманывать.

И даже в то время я это уже прекрасно понимал.

Я прислушался к стуку его сердца и вдруг понял, что больше не чувствую разницы.

Странно, но…, теперь, наши два сердца бились вместе.

Они бились, словно одно.

Зверь выглядел спокойным, гордым и слегка печальным.

Не знаю почему, но в тот миг я все еще чувствовал его раны…, и я чувствовал, как к нему медленно возвращается боль…

Он слегка прикрыл глаза и лишь покачал головой.

В тот же миг я понял, что он на меня не обижается.